Чтение онлайн

— Не понимаю. Что ты имеешь в виду? В каком смысле я должна о ней думать?

— Ну, — объяснил юноша, — кто её выиграет? — Он был сердит. Фел подозревала, что её нежелание слушать слишком заметно. Она посмотрела на Джеза, но старый робот молчал, а без поля ауры никто не смог бы сказать, что он думает или чувствует. Может, это развеселило его? Или обеспокоило? Она сделала последний глоток холодного напитка.

— Мы, естественно, — твёрдо заявила она, переводя взгляд с юноши на Джеза. Юноша покачал головой.

— Я в этом не совсем уверен. — Он потёр подбородок. — Не уверен, хватит ли нам воли.

— Воли? — удивилась она.

— Ну да. Желания бороться. Мне кажется, идиране — воины от природы. А мы нет. Посмотри на нас… — Он улыбнулся так, будто был много старше

и считал себя мудрее, чем эта девочка, повернул голову и небрежно махнул рукой в направлении острова, где на берег были вытянуты лодки.

В пятидесяти или шестидесяти метрах дальше на мелководье под маленькой скалой Фел увидела нечто похожее на совокупляющуюся пару. Они перекатывались с боку на бок, тёмные ладони женщины обнимали светлый затылок мужчины. Не это ли побудило мальчика к такому замечанию?

Ну да, очарование секса.

Несомненно, это доставляло большое удовольствие, но как люди могут воспринимать это так серьёзно? Иногда Фел охватывала зависть к идиранам; они выше этого; спустя какое-то время секс для них переставал играть всякую роль. Они были двойными гермафродитами, каждая половина пары оплодотворяла другую, и каждый обычно рожал близнецов. После одной, иногда двух беременностей — и периодов покоя — они переходили от плодородной фазы размножения в фазу воинов.

Мнения о том, приобретали ли они интеллект или претерпевали только изменение личности, разделялись. Определённо они становились хитрее и теряли общительность, они становились отважнее и теряли сочувствие, они становились логичнее и теряли воображение. Они вырастали на метр, их вес удваивался, роговая кожа становилась толще и твёрже, мускулы увеличивались в обхвате и прочности, а внутренние органы изменялись так, что удовлетворяли повышенную потребность в энергии. Одновременно их тела теряли органы размножения, и они становились бесполыми. Всё было очень прямолинейно, симметрично и упорядочение, если сравнить это с обычаем Культуры самим выбирать себе партнёра.

Да, она могла понять, почему этот долговязый идиот, что сидит перед ней с высокомерной нервной улыбкой, так восхищается идиранами. Молодой осел.

— Такие уж мы есть… — Фел рассердилась ровно настолько, чтобы немного задумываться над словами. — Такие уж мы есть. Мы не развивались дальше… мы очень изменились, мы изменили сами себя, но больше не было никакой эволюции с тех пор, как мы бегали вокруг и убивали себя. Я имею в виду, взаимно убивали друг друга. — Она втянула воздух. Теперь она сердилась на себя. Юноша терпеливо улыбался ей. Она почувствовала, что краснеет. — И всё-таки, мы ещё животные, — убеждённо сказала она. — Мы точно такие же воины от природы, как и идиране.

— Почему же тогда выигрывают они? — с издёвкой спросил юноша.

— У них было преимущество. Мы начали готовиться к войне лишь в последнее мгновение. А для них война стала житейской мудростью; мы в этом по сей день все ещё не так хороши, так как занимались этим в последний раз сотни поколений назад. Не волнуйся… — Она заглянула в пустой стакан и немного понизила голос. — Мы быстро учимся.

— Но погодите! — Мальчик кивнул сам себе. — Мне кажется, мы выйдем из этой войны, а идиране будут продолжать экспансию — или называй это, как хочешь. Война как-то волновала и привносила какое-то разнообразие, но сейчас она длится уже четыре года и… — он опять помахал в воздухе ладонью, — мы не добились большого прогресса. — Он рассмеялся. — Мы ничего не делаем, только отступаем!

Фел быстро встала и отвернулась, боясь, что расплачется.

— О дерьмо, — сказал юноша Джезу. — Мне кажется, я не должен был этого говорить… У неё друг или родственник…

Фел пошла вниз по палубе. Она немного прихрамывала, так как едва сросшаяся нога ещё напоминала о себе ноющей болью.

— Не беспокойся, — сказал Джез юноше, — оставь её в покое, и она снова придёт в норму…

Фел поставила стакан в тёмной пустой каюте и пошла дальше в направлении носовых надстроек.

Она поднялась по лестнице к рулевой рубке, потом ещё по одной лестнице на крышу, села там с поджатыми ногами (недавно сломанная нога болела, но она не обращала на неё внимания) и

смотрела на море.

Далеко-далеко, на самой границе дымки в почти неподвижном воздухе сверкал белый горный гребень. Фел печально вздохнула. Может, эта белизна — видимая, вероятно, только потому, что вздымалась высоко в небо, в чистый воздух — была покрытыми снегом горными вершинами? А может, просто облака? Она недостаточно хорошо помнила географию этой местности, чтобы точно сказать это.

Фел сидела и думала об этих вершинах. Однажды высоко в предгорьях, где маленький горный ручей около километра бежал по ровному болотистому плато и петлял, и змеился, и изгибался, как атлет, который разминается и гнётся между двумя схватками, по покрытой камышом земле, она нашла что-то, что сделало ту зимнюю прогулку незабываемой.

Сбоку ручья лёд сформировал прозрачные, хрупкие комки. Фел некоторое время счастливо маршировала сквозь мелкие места, дробя лёд сапогами и наблюдая, как его уносит водой. В тот день она не лазала в горы, а просто гуляла. Она была в зимней одежде и почти без снаряжения. И тот факт, что она не делала ничего опасного или физически утомительного, вызывал у неё чувство, будто она снова была маленькой девочкой.

Она пришла на место, где ручей бежал по скальной террасе, от одной болотистой равнины к другой, и там прямо под водопадом в скале вырыл маленький пруд. Вода падала не более чем на метр, и ручей был достаточно узким, чтобы его перепрыгнуть. Но Фел запомнила и этот ручей, и этот пруд, потому что там в кружащейся воде, пойманный под брызжущим водопадом, плавал застывший круг пены.

Вода здесь от природы была мягкой и торфянистой и иногда в горных ручьях этой местности образовывалась желтовато-белая пена, разносилась ветром и повисала на камышах, но она ещё никогда не видела замёрзшей пены в форме круга. Фел засмеялась, когда увидела это. Она подошла и осторожно взяла этот круг в руки. Он был чуть больше раскрытой ладони и несколько сантиметров толщиной, и совсем не такой хрупкий, как она боялась.

Пенистые пузыри в холодном воздухе и почти замерзающей воде превратились в лёд и сформировали нечто похожее на крошечную модель галактики, обычной спиральной галактики, как эта, её Галактика. Она держала над собой лёгкое творение из воздуха, воды и растворённых химикалий, вращала в ладонях, обнюхивала, вытягивала язык и лизала, рассматривала сквозь пену мутное зимнее солнце, легонько постукивала пальцем, чтобы послушать, не звенит ли оно.

Она заметила, что её маленькая галактика начала таять, очень медленно, и видела своё собственное дыхание, короткую картинку её тепла в воздухе.

Потом она положила этот круг назад, в пруд, и он медленно закружил у подножия маленького водопада.

Когда ей пришло в голову сравнение с Галактикой, она задумалась о сходстве сил, которые образовали и эту маленькую, и большую галактики. А какая в действительности важнее? — пронеслось у неё в голове. Мысль эта смутила её.

Но время от времени она снова возвращалась к этой мысли и говорила себе, что одна так же важна, как и другая. Но регулярно возвращалось и другое чувство, и она впадала в смущение.

Фел'Нгистра глубоко вздохнула и почувствовала себя немного лучше. Она улыбнулась, подняла голову, ненадолго закрыла глаза и посмотрела сквозь веки на красный солнечный туман. Потом провела ладонью по светлым волнистым волосам и ещё раз спросила себя, что такое эти далёкие, качающиеся и нечёткие формы над блестящей водой — облака или горы.

Представьте себе широкий и сверкающий океан с большой высоты. Он простирается во все стороны до самого чётко обрисованного горизонта. На миллиардах крошечных волн горит солнце. А теперь представьте над океаном гладкое покрывало облаков, оболочку из чёрного бархата высоко над водой, которая тоже тянется до горизонта. Только блеск воды оставьте, даже если отсутствует солнце. Добавьте множество острых, маленьких огоньков, рассеянных по этому чернильно-чёрному покрывалу, как искрящиеся глаза: одиночные, парные или большими группами, каждая далеко-далеко от всех остальных скоплений.