Чтение онлайн

Моничка, доченька! Ты уже большая девочка, слушайся во всём папу Аркадия, он... Милый, придумай сам что-нибудь - ты сумеешь, я знаю. Ты любишь её не меньше, чем я тебя, правда?

Храни вас Господь. Любите друг друга, как я вас!"

Глава девятая. Людмила и Леонид.

Дома никого не было, но на обеденном столе Леонид обнаружил записку. Люся сообщала, что Лёнька будет с ней, и, если, вопреки ожиданиям, Леонид вернется с работы не очень поздно, то пусть забежит в школу и заберёт Лёньку. У Леонида, однако, были свои планы, требовавшие немедленного осуществления. Поэтому в школу он не пошёл, а, быстренько переодевшись, полез в кладовку за инструментами. Картину, подаренную ему, он пока оставил в прихожей, прислонив к стене.

Пройдя на кухню, Леонид закрыл за собой дверь

и сразу, чтобы не передумать, принялся за работу. Обивка была сделана им на совесть, даже бороздки у шурупов были посорваны. Приходилось поддевать их отвёрткой (осторожно, чтобы не оцарапать краску) и, медленно пошевеливая, вытаскивать пассатижами. Да ещё при этом придерживать ногой дверь, чтобы поминутно не открывалась. Леонид уже устал, а сделана была только половина работы. Правда, большая половина, поскольку самая трудная; у внутреннего края, возле петель, дверь придерживать не придётся. И дёрнул же его чёрт прикручивать обивку шурупами! Впрочем, гвоздей у него тогда не было... "А теперь есть, - неожиданно подумал Леонид.
– Обойные гвозди с большими красивыми шляпками. И гораздо быстрее было бы забить их вместо выкрученных шурупов и оставить всё, как есть, чем выкручивать остальные".

И, чтобы прогнать эту неожиданную мыслишку, Леонид сходил в прихожую за картиной, принёс её в кухню и поставил на стол - так, чтобы низкое уже солнце из окна не отсвечивало в стекле. Викулов даже рамки не пожалел...

Ничего особенного не было в этом детском рисунке.

Синее небо - просто синее, без оттенков. Зелёные верхушки деревьев просто зелёные. Люди с одинаково розовыми лицами и в однотонных одеждах. Эти люди летали. Они не искали опоры в воздухе и не нуждались в ней: не махали руками, подражая птицам; не изгибались в плавном скольжении, как дельфины и рыбы; не наваливались грудью на ветер, как воздушные змеи. Просто летали. Летали парами, семьями и в одиночку. Разговаривали на лету. Читали. Кормили с ладони птиц.

И ничего больше не было в этом рисунке. В нём даже красок было - раз, два и обчёлся. И вообще он был плоским.

Но, глядя на него, хотелось плакать и улыбаться сквозь слёзы. Потому что эти люди летали так, как Леониду удавалось лишь в самые лучшие его минуты. И ещё потому, что художник (а, значит, и зритель) смотрел на этих людей снизу. С земли. Смотрел и знал, что сам он никогда не будет летать так. Разве что в самые лучшие свои минуты...

Там, в коридоре художественной школы, Викулов подвёл Леонида к этому рисунку - одному из нескольких, выполненных явно одной и той же рукой, - и молча постоял рядом, а потом сказал:

– Ему очень хочется, чтобы люди летали. Не украдкой, стыдясь и оглядываясь на не летающих, а вот так, - он кивком показал на рисунок.
– И они летают, вот что интересно...

– Да, - с чувством сказал Леонид.
– Это видно.

– Да нет же, - поморщился Викулов.
– Ничего ты не понял! Они не только на бумаге летают...

И он рассказал Леониду об авторе этих рисунков и о его счастливом таланте. Счастливом для окружающих - как и любой настоящий талант, а для самого автора - очень тягостном. Викулов говорил негромко, поминутно оглядываясь на дверь класса-студии, где проходил урок - проходил шумно и весело, как всегда у Викулова, - а Леонид слушал и не понимал, зачем ему это рассказывают. А потом понял.

– Но учти: сам он об этом ещё не подозревает, - закончил Викулов.
– И пока что не надо. Пока что он просто завидует другим ребятишкам и рисует свои картинки...

– Подожди, - перебил Леонид.
– Который, говоришь, год он у тебя учится? Третий? Но ведь твои ученики и раньше летали! "Гнездо порхачей" это первое, что я услышал про ДХШ.

– Летали, - согласился Викулов.
– И будут летать потом, когда этот мальчик окончит школу и уйдёт от нас, - но гораздо реже и хуже... А сам он, - Викулов кивнул на рисунок, - вообще никогда не летал.

– И ты тоже?
– догадался Леонид.

– Да, - не сразу ответил Викулов.
– Я тоже.

"А хочется?" - чуть было не спросил Леонид, но не спросил, потому что и так уже знал: хочется. Глупый получился бы вопрос и жестокий. "Гнездо порхачей"

было островком счастья, а источником счастья был Викулов, страстно желающий чуда, почему-то ему недоступного. И, сам обделенный чудом, он каким-то образом одаривал им своих учеников. Быть может, именно в силу своей обделённости... Это было невероятно, это было за пределами логики - как всякий настоящий талант...

– Неужели это всегда так?
– вслух подумал Леонид.

– Конечно, нет, - ответил Викулов.
– Часто. Но не всегда. Многие летают сами. Сергей батькович, например. Или эти, - он дёрнул бородой вверх, указывая на потолок, - которых с юго-запада к нам несёт... Тоже ведь счастье. Своего рода.

– А я?..
– спросил Леонид, но Викулов ничего не ответил.

– Пойдём, - сказал он.
– Пойдём, познакомлю тебя с автором. Только не смотри на него такими глазами, ладно?

Что-то звонко щёлкнуло рядом, и Леонид вздрогнул. Поспешно подойдя к двери, он отвёл в сторону полуоторванную обивку и сквозь дверное стекло заглянул в прихожую. Да нет, конечно, Люся приходит позже. Показалось... И он опять стал вытаскивать из двери шурупы - уже не так аккуратно, потому что надо было успеть до прихода Люси, - а перед глазами у него всё стоял автор этих удивительных рисунков, в которых не было ничего особенного, но от которых хотелось плакать и улыбаться сквозь слёзы. Было автору не больше двенадцати лет, и смотрел он на Леонида Васильевича снизу вверх - во всех смыслах. Потому что он, автор, уже много слышал о Леониде Васильевиче (от Викулова, надо полагать) и знает, что Леонид Васильевич посвятил себя достижению трудной цели: летать всегда, независимо от настроения и без оглядки на мнение окружающих, - и уже кое-чего достиг упорными тренировками. Конечно, автор охотно подарит Леониду Васильевичу свой рисунок - любой, на выбор, только рамку, наверное, придётся оставить, - да, Алексей Парфёнович?
– но Алексей Парфёнович разрешил подарить и рамку... А Леонид Васильевич стоял перед восхищённым автором дурак дураком, старательно изображая из себя целеустремленного и уже кое-чего достигшего, - и впервые за много лет ему это не удавалось...

Опять что-то звонко щёлкнуло у него над ухом, и Леонид оглянулся. Ну, конечно, никакой это не замок, а просто форточка. Наружная форточка, которая была плохо закрыта (Люся до неё не дотягивается), а ветер навалился на неё и открыл. Теперь он время от времени толкает её крылом, и она стучит по стеклу защёлкой. Вот - опять...

– Пошёл вон, - сказал Леонид ветру, и тот заулюлюкал, завыл, заплакал, толкаясь в окно, то отлетая, то опять со всего маху наваливаясь на стёкла.

– Ладно, - сжалился Леонид.
– Ладно, последний раз. Потерпи. Два шурупа осталось, сейчас я их вытащу... Потерпи.

Но ветер не верил ему и не хотел терпеть. Он метался и жалобно выл за окном, и звал Леонида к себе, и тогда Леонид подошёл к окну и распахнул обе форточки.

– Потешься, - сказал он ветру.
– Напоследок...

Он выдернул последний шуруп, и обивка упала к его ногам. Эти безобразные дыры по периметру двери надо будет, конечно, зашпаклевать и закрасить. Но следы всё равно останутся, и поэтому лучше всего заменить дверь.

Пусть ничто больше не напоминает.

Леонид свернул войлок. Рулон получился довольно объёмистый, и какое-то время Леонид сидел на табуретке, держа рулон на коленях и размышляя, куда бы его засунуть. В кладовке и без того тесно, да и не стоит в кладовку. Чтобы каждый раз натыкаться на него взглядом...

Ветер осторожно порхал по кухне, ощупывал ставшую незнакомой дверь, то и дело задевал Леонида крылом - не то прощался, не то, не теряя надежды, звал его за собой. К себе...

"На балкон!
– решил Леонид.
– Самое место", - и, взяв войлок под мышку, потащил его на балкон.

"Форточку не захлопнул, - подумал он, открывая узкую балконную дверь и проталкиваясь в неё с рулоном.
– Выстужу квартиру..."

Солнце садилось - огромное, красное; насквозь прожигало безобразные клубы дыма от факела, отсвечивало в мокрых крышах внизу, на той стороне проспекта. А дождя уже не было, и тучи почти разошлись, ночь будет морозной. Так что всё равно этой ночью не пришлось бы летать.