Чтение онлайн

Вместе с запиской о частнике Дзержинскому была направлена записка о положении спецов. Там были развернуты и конкретизированы мои прежние предложения по организации смычки между старыми специалистами, руководителями предприятий, молодыми специалистами и рабочими. «Чем больше мы втянем спецов в совместную работу с участием партийно-комсомольского актива как на уровне предприятий, так и на более высоких этажах хозяйственного руководства, тем меньше останется у обеих сторон поводов для взаимного недоверия», – подытоживал я свои предложения.

Дадут ли запискам ход и в какой мере – зависело от слишком многих обстоятельств,

на которые уже было невозможно повлиять. Как поведут себя те люди, с которыми уже установились те или иные отношения, в каких пределах на них можно рассчитывать как на союзников? Если в Дзержинском можно было быть в значительной мере уверенным, ибо мне была хорошо известна его позиция по многим поднятым вопросам, то вот о позициях других военных и хозяйственных руководителей информация в моей голове была весьма отрывочной, если не отсутствовала вовсе.

Как отреагируют Луначарский или Крупская на предлагаемые перемены в подготовке кадров? Что скажут Фрунзе, Уншлихт, Котовский, Сокольников, Цюрупа, Богданов о реорганизации военной промышленности? А как поведет себя партийная верхушка, многие деятели которой оставались пока закрытой книгой, в вопросе о судьбе частного капитала? В какой мере они будут оперировать классовой риторикой и идеологическими лозунгами, а в какой – прагматическими соображениями? И что среди этих прагматических соображений окажется для них важнее – судьба республики или собственная карьера? Одно можно было предсказать точно – противодействие будет, и немалое.

Но гораздо больше, чем судьба этих и еще раньше поданных записок, меня волновала объявившаяся вдруг и столь умело скрывающаяся от обнаружения слежка. Приходилось теряться в догадках – то ли это проявил инициативу заимевший на меня зуб Ягода, то ли таким образом вновь дают о себе знать таинственные охотники, время от времени пытающиеся добраться до меня еще с лета двадцать третьего года? Поскольку никаких данных для определенного ответа на этот вопрос не было, мои мысли судорожно метались от одного варианта к другому, не в силах остановиться ни на одном из них. В конце концов мне удалось взять себя в руки, твердо заявив себе: «Возможно и то и другое. Поэтому прекрати мусолить проблему и отложи ее до тех времен, когда будет на чем строить ответ».

Надо сказать, мне самому было неясно, что тут должно волновать больше, – тайна, которая скрывалась за загадочными преследователями, или опасность, которая могла от них исходить. Но вот Лиду однозначно беспокоило именно второе. При воспоминании о ней мои губы непроизвольно растянулись в счастливой улыбке. Наверное, если бы в этот момент кто-то посмотрел на меня со стороны, я имел в его глазах довольно глупый вид – лежит на вагонной полке мужик, подложив под голову сапоги и портфель, и улыбается во весь рот неизвестно чему. Но мне-то было известно…

В воскресенье, в последний день перед отъездом, Лида неожиданно решила согласиться на неоднократно делавшиеся предложения и отправилась ко мне домой. Мне так и осталось непонятным ни почему она под разными благовидными предлогами отклоняла мои приглашения раньше, ни почему она согласилась сейчас. Может быть, ее смущала перспектива оказаться в незнакомом месте, среди незнакомой обстановки и незнакомых людей, в ситуации, которую она пока не решалась примерить к себе окончательно? Но ведь я никак не мог назвать ее чересчур стеснительной – по крайней

мере, у себя дома, особенно в отсутствие отца, она плевать хотела на любые условности. Последовавшее же в конечном счете согласие можно, наверное, было бы объяснить тем беспокойством, что она испытывала и в связи со слежкой, которую чувствовала, но никак не могла распознать, и в связи с тем, что любимый человек покидал ее на целых полтора месяца.

У меня, на Малом Левшинском, она вела себя как ни в чем не бывало, нисколько не смущаясь ни новым местом, ни присутствием Игнатьевны. Лида как-то очень быстро с ней спелась, и они совместно принялись активно вмешиваться в мою подготовку к сборам. Наблюдая, как я достаю из антресольного шкафчика сапоги, Игнатьевна запричитала:

– Что же ты, соколик, в такую стужу в сапогах отправляешься? Небось валенками и не подумал запастись?

Продемонстрированные мною теплые фланелевые портянки не сбили ее со скептического настроя:

– Так я гляжу, у тебя их одна пара всего! А ну погодь. – И с этими словами она скрылась за дверью.

Через несколько минут моя хозяйка вернулась с несколькими кусками теплой байковой ткани, нарезанными как раз по размеру портянок.

– На вот, держи! – С суровым, не допускающим возражений видом она протянула мне теплые портянки. – Ну чисто дите, совсем никак нельзя без догляду оставить. А ты куда смотришь? – повернулась она к Лиде. – Эх, молодые… Ладно, – сменила она гнев на милость, – пойдем-ка, касаточка, соберем ему на завтра поснедать на дорожку. Сытый будет – не замерзнет.

Впрочем, хлопоты Игнатьевны были не чересчур навязчивыми, и она уже в девять вечера достаточно тактично объявила после совместного чаепития, что отправляется спать.

Глядя на Лиду, можно было подумать, будто она всю жизнь прожила в этой квартире. Даже направляясь в ванную, она озаботилась лишь тем, чтобы натянуть на себя коротенькую нижнюю сорочку, – и то, как мне показалось, лишь затем, чтобы случайно не шокировать добрую старушку, разгуливая в наилучшем из своих костюмов.

Впрочем, может быть, она лишь хотела выглядеть именно такой? Но вот чего она совершенно не могла скрыть – так это страха.

– Витя, ну что тебе стоит? Возьми с собой «зауэр»! – громко шептала она мне на ухо, похоже не замечая, что ее тонкие, изящные пальцы с такой силой вцепились мне в плечо, что наверняка останутся синяки.

– Ни к чему! – пытаюсь вразумить ее рациональными объяснениями. – Хотели бы убить – пальнули в темноте из переулка в спину, и все дела. Тут что-то другое. И в этом другом надо разобраться, а «зауэр» здесь не помощник.

В ответ девушка тихонько заплакала. Сильный аргумент. Очень сильный – у меня аж сердце сжалось. Но уступать я не собирался.

– Пойми, глупышка, – втолковывал я ей, слизывая слезы поцелуями, – нам, как начсоставу, непременно выдадут личное оружие, которое мы будем обязаны носить, находясь на службе. А вне службы мы в течение сборов оказаться никоим образом не сможем.

Конечно, объяснение глупое – вряд ли мы там с заряженными револьверами будем расхаживать, – но, чтобы унять слезы, и такое годится. Главное – говорить спокойным, уверенным голосом…

Незаметно ко мне подкралась дремота. Разбудил меня толчок остановившегося состава, и одновременно получаю тычок под ребра от соседа, занимавшего противоположную верхнюю полку.