Чтение онлайн

– Эх, большие у меня сомнения насчет пролетариата, – говорю ему откровенно. – Уж больно сильно польскому народу паны голову независимостью задурили да тем, что москали ее якобы отобрать хотят. Так что на фронте они бьются – будь здоров.

Разговоры разговорами, а отбой надо уважать. Тем более что рота – вот она, за дощатой выгородкой. Состряпанный совместными усилиями второй ужин позволил ощутить некоторую сытость, и спать мы ложились в хорошем настроении. Ротный задул фитиль в керосиновой лампе («Надо же, у них тут и керосин в достатке», – успел подумать я сквозь

подступающий сон), и казарма погрузилась в темноту.

Сколько я успел поспать – не помню, но явно недолго. Разбудило меня шевеление на соседних койках. Продрав глаза, приподнимаю голову и пытаюсь сообразить, в чем дело. Недалеко от меня в темноте смутно белеет нательная рубаха сидящего на кровати человека. Присмотревшись, узнаю ротного, Федора Рюрикова. Он как будто к чему-то прислушивается. Прислушиваюсь и я. Что это? Никак где-то вдалеке стреляют? Уж винтовочную пальбу за прошедшие три месяца я научился различать.

– Это вроде в стороне станции стрельба… – неуверенно бормочет комроты.

И тут в глухие, отдаленные звуки винтовочных выстрелов вклинивается столь же отдаленная, но явственная дробь пулеметной очереди. Затем, немного погодя, еще одна.

– Р-р-ота, подъем! – неожиданно орет во всю глотку Федор Иванович и вскакивает с постели, ловко наматывая на ноги портянки. Не успеваю еще проделать ту же процедуру, как дверь в закуток с треском распахивается, и к нам влетает Галькевич.

– «Зеленые»! – кричит он еще с порога. – На станцию напали! Штыков за двести будет, если не все триста! – И уже тише: – Ну вот, как будто накаркал.

В казарме уже раздавался топот сапог. Выскочив вслед за всеми, на ходу расправляя складки на гимнастерке под поясным ремнем, на котором болталась кобура с наганом, пытаюсь в ночной тьме что-то разглядеть. Хорошо, что ночь лунная, и через какое-то время в мелькании подсвеченных луной темных силуэтов уже могу различить строящуюся ротную колонну и выкатывающиеся из сарая конюшни две пролетки с пулеметами.

Галькевич и Рюриков подскакивают ко мне:

– Товарищ Осецкий… Виктор Валентинович… – начинают они хором, – вы у нас тут старший. Принимайте командование.

Ага, щас. Я вам тут накомандую. Однако ронять достоинство не годится.

– Яков Исидорович, что на станции? – Первым делом по воинской науке, кажется, нужно уяснить обстановку.

– Банда. Большая. Человек двести пятьдесят, а то и триста, – отрывисто сообщает Галькевич. Похоже, еще не отдышался – видно, бежал бегом. – Тут на станции охрана не наша. Считается – прифронтовая полоса. Поэтому охраняет взвод Идрицкого железнодорожного дивизиона Запфронта. Банде – на один укус. Они стеганули пулеметами, положили сразу несколько человек. Остальные откатились на небольшую высотку возле станции. Самые смелые еще постреливают из кустов.

– Сколько до станции?

– Почти четыре версты.

Плохо. Пешим порядком это не меньше часа.

– Конница есть?

Опять отвечает Галькевич:

– На весь уезд – моих полтора десятка.

Да, против трех сотен они навоюют…

– Тогда остается одно: посадить на пролетки по нескольку бойцов для

прикрытия – и пулеметы вперед. Хотя бы попытаться пугнуть и отогнать, если удастся. – И в самом деле ничего лучше придумать не могу.

– Годится! – азартно восклицает Галькевич. А Рюриков мнется – это ведь ему свои пулеметы отправлять в неизвестность. Но и банду просто так упускать не хочется. Наконец он решается и выкрикивает слова команды.

Трогаю его за плечо:

– И накажи пулеметчикам, чтобы не геройствовали. За полверсты до станции пусть остановятся и оттуда стреляют. Банду им одним все равно не побить, а подставляться ни к чему. Не то подберется какой лихой бандит на гранатный бросок…

Пролетки унеслись вперед, а мы вместе с ротной колонной скорым шагом пылим по дороге к станции.

– Федор Иванович, – окликаю ротного, – надо бы поскорей. Скомандуйте «бегом!», а чтобы людей не утомлять, через минуту-другую опять на шаг переходите. Передохнут бойцы – и опять бегом.

Так, короткими рывками с передышками, мы и двигались. Впереди по-прежнему звучала все более громкая, по мере приближения к станции, винтовочная пальба, в которую время от времени вплетался перестук пулеметов. Но когда, по словам Галькевича, до станции осталось с полверсты, винтовки хлопнули несколько раз – и все затихло. Что там такое? Банда ушла? Или затаилась в засаде?

– Надо бы разведку вперед выслать, а то как бы не нарваться, – обращаюсь к ротному. Но меня перебивает Галькевич:

– Я сразу послал к станции конные разъезды, должны бы уже и доложить…

В этот самый момент на дороге раздается перестук копыт, крики «Стой! Кто таков?» – и из темноты появляется всадник.

– Товарищ Галькевич! – кричит он прямо с седла. – Банда ушла! Склады разграбили, покидали, сколько влезло, на подводы – и деру. На Шуты, и там, на развилке, свернули налево, на Глазково.

– Разведка за ними пошла? – встревоженно уточнил командир отряда ВЧК.

– А как же! Мы дело знаем! Васильич со своими висит у них на хвосте, – отозвался конный.

Выйдя в конце концов на станцию, мы застали там горящее станционное здание, два больших пакгауза с распахнутыми настежь воротами. В свете пожара, у здания станции, на путях и рядом с ними можно было разглядеть несколько трупов. На переезде валялась связка сапог, которую тут же подхватил кто-то из красноармейцев.

– Отставить, Луценко! – закричал знакомый взводный, интересовавшийся накануне делами на польском фронте. – Это народное имущество, и его надо вернуть в сохранности. Мы же не бандиты какие!

Тут на станцию наметом выскочил еще один кавалерист.

– Товарищ Галькевич! Не доходя Глазково, опять налево свернули. На дорожку, что к Логунам идет, – закричал он, осаживая и разворачивая коня, и, не дожидаясь ответа, под дробный стук копыт вновь исчез в темноте.

Голос Якова Исидоровича сразу посуровел:

– К Логунам? Это что же выходит, они на тракт намылились, что на Заситино идет? Никак за кордон хотят уйти, в Латвию! Черт, не догоним же пешими-то! – Он с досадой хлопнул себя кулаком по ладони.