Чтение онлайн

Голова приятно кружилась. Может быть, пертусин так действовал?

«Только бы не заснуть… О чем же думать? Надеяться на приход Иванова? На чудо? Помоги, господи! Сотвори чудо… Но если чуда не будет? Иванов… какой он? Симпатичный… простой… из дерева тесанный. Но — не Суворов, не Кутузов и даже не Тьер. Государь его любит, потому и назначил. Иванов — крестный отец наследника… Николай Иудович… Дал же бог такое отчество такому человеку! Интересно знать, — что ж, и ему дан такой же приказ: „завтра же повелеваю“?.. Нет, братцы, теперь-то уж совсем не выйдет. А что выйдет и что будет? Вот это, что там, за окном, — разольется по всей России? Что ж, из окопов не уходят! Всегда ли, при всяких ли обстоятельствах? Ведь это государыня императрица — мудрая женщина — тогда же, на последнем приеме, сказала: „Вы можете уйти…

а нам уходить некуда“. Она умница, она видела, чувствовала, предчувствовала — то, чего мы не видели и не чувствовали. „О, что будет, что будет!“ — сказала она, подняв глаза к небу. А ведь я, грешный человек, подумал тогда, что это обычная дамская истерика… О них, о них надо думать — не о себе! Как они там — в Царском? Ведь и наследник, и все девочки, великие княжны, и даже эта колченогая фрейлина Вырубова лежат больные. Удивляются — как могла проникнуть во дворец детская болезнь корь? А это наследник заразился в Могилеве от своих тамошних товарищей-кадетов. Я же их видел обоих — этих наперсников цесаревича. Постойте, когда же, где? Ах, да. На всеподданнейшем докладе, в ноябре, кажется. Иду к государю и вдруг слышу — оглушительный мальчишеский хохот… Открывается дверь, и долговязый матрос с подносом… на подносе чайный прибор и остатки молока в стакане… перешагивает левой ногой через порог, а правую поднять не может! Это наследник сидит на полу, держит его двумя руками за ногу и хохочет. И эти — кадетики — тоже заливаются. Один рыженький, в веснушках. А матрос дрыгает ногой, сердится и просит: „Алеша, оставь, не шали!..“ Тогда же, позже… я уже кончал доклад, наследник, раскрасневшийся, вбежал в кабинет. Вбежал и как вкопанный… „Поздоровайся, Алексей“. Шаркнул ногой, поклонился… отлично поклонился… по-военному… по-офицерски. „Ну, иди, не мешай нам“. Он вышел, я говорю: „Какой большой стал наследник и какой красивый мальчик!“ — „Да, но ужасный шалун… прямо не знаю, что с ним делать!..“ А вот и Вера! Почему ты в этом бальном платье, Верунчик? Куда? На журфикс? К Занкевичам? Ах, да, да, я и забыл… Подожди, что-то надо сделать. Глупости! Что я без сапог — это ничего, это — пустяки, но что-то надо сделать. Ах, да — пертусин! Надо взять побольше пертусина. Но почему, скажи, в нашем моторе сидит князь Голицын? Здравия желаю, князь! Вера, ты куда?! Не тяни меня… мне душно… мне не поспеть за тобой. Почему на трамвай? Стой! Стой! Погоди! Вера! Он нас задавит… он звонит… он трезвонит… он сейчас наскочит на нас!»

Генерал очнулся. Вскочил. Помотал головой. Подхватил слетевшее с носа пенсне.

На большом письменном столе протяжно и коротко — по-всякому заливался телефон.

— Командующего округом вызывает Царское Село, — сказал сильный мужской голос.

«Фу… надо же… задремал… Царское вызывает! Государыня или, может быть, сам…»

Голос, который он сначала едва услышал, был женский. Слов не разобрать было — что-то чуть слышно попискивало в трубке.

— У аппарата Хабалов.

— Пожалуйста, позовите командующего.

— Я — командующий.

Внезапно голос на другом конце провода обрел силу:

— Прошу позвать к телефону командующего округом.

— Я у телефона.

— Папа?

— Кто это? Тата?

— Папочка! Милый! Я три часа не могу дозвониться. Я так за тебя волнуюсь. Почему ты в Адмиралтействе?

— Дочка! Я не могу объяснить тебе. Все хорошо. Не волнуйся. Все в порядке.

— А где Вера Павловна? Я десять раз звонила… никто не подошел.

— Она — в гостях. Не надо ей звонить…

…Доложили, что явился и просит о срочном свидании посланный от морского министра Григоровича.

Моложавый капитан 2-го ранга откозырял, назвался и не очень почтительно, скорее даже сердито вопросил:

— Имею честь говорить с военным министром?

— Нет… Я — Хабалов. А вот изволил пожаловать генерал Беляев, министр.

— Ваши превосходительства, у меня поручение от морского министра. Министр категорически требует, чтобы ваши войска немедленно освободили здание Адмиралтейства.

— То есть как — требует? А вы представляете себе характер задачи, которая перед нами стоит?

— Да, конечно. Задача ясна, характер ее благороден. Но дело в том, что со стороны восставших только что было сделано заявление, что если в течение двадцати

минут ваши войска не очистят это здание, то по Адмиралтейству будет открыт огонь с Петропавловской крепости.

Не успел посланец адмирала Григоровича выговорить эти слова, как стекла в кабинете задребезжали от близкого орудийного выстрела.

— Вот… пожалуйста, — слегка побледнев, сказал сердитый моряк.

Генералы переглянулись, чуть-чуть вобрали головы в плечи, ожидая следующего выстрела. Но следующего не было.

Генерал Хабалов усмехнулся, извлек из кармана часы, щелкнул золотой крышкой.

— Полдень, — сказал он. — Это обычная двенадцатичасовая пушка. Холостой выстрел.

— Да, — сказал моряк. — А в двадцать минут первого заговорят уже не холостыми.

Времени для раздумий не было. Оставалось или отвергнуть ультиматум и тогда… Но что тогда? Погибнуть вместе с красой Петербурга — под развалинами прекрасной захаровской башни, под обломками иглы с золотым корабликом на ее острие? Или — наоборот — принять ультиматум и сдаться на милость победителей?

Кто-то из генералов (не Занкевич ли?) сказал:

— Нет, господа, о сдаче, я полагаю, не может быть и речи. Мое предложение: собраться в кулак и с боем пробиваться из города в сторону Царского Села.

— И что же при этом имея на вооружении? Сотню казачьих сабель, два орудия, восемь снарядов к ним и винтовки без патронов?

— Что думает командующий?

— Я думаю, — сказал, поднимаясь и поправляя пенсне, Хабалов. Он, действительно, несколько секунд раздумывал. — Я думаю, что с той ничтожной горсточкой и с теми припасами, какими мы располагаем, обороняться немыслимо. Шкурка не стоит выделки. Выйдет лишь кровопролитие, и кровопролитие безнадежное в смысле какого-либо успеха.

— Я держусь того же мнения, — сказал Беляев.

— Что же предлагаете?

— Распустить войска и разойтись.

— С оружием?

— Нет. Винтовки и пулеметы сложить в Адмиралтействе. Орудийные замки надежно спрятать здесь же.

— Имеются возражения?

Возражений не было. Занкевич, ни слова не сказав, вышел из комнаты.

Оставалось объявить о решении начальства солдатам и офицерам. И тут тоже никаких колебаний и возмущения не последовало. Через десять минут из подъездов Адмиралтейства по одному и парами стали выходить в Александровский сад люди в военной форме.

Беляев одним из первых уехал в автомобиле, не сказав куда.

Хабалов, облачившись в шинель, надев папаху, прицепив шашку, сидел в кабинете в кресле и думал:

«Капитаны покидают корабль последними…»

Через некоторое время он прошелся по опустевшему зданию. Спустился в первый этаж. И тут — ни души. И вдруг услышал гулкие шаги по каменным плитам коридора. Человек пять-шесть солдат с винтовками на ремнях шли ему навстречу.

Он остановился, хотел спросить: «Что? Почему с оружием?» Но его опередили:

— Кто такой?

Кровь ударила ему в голову.

— Во-первых, что за выражение? К кому ты обращаешься?!

Вперед выступил другой солдат или вольноопределяющийся:

— Интересуемся, кто вы такой, ваше превосходительство.

— Может быть, вы сначала скажете, кто вы такие?

— А мы — представители революционного народа… Революционный патруль.

И тут, сам не думая о том, что он говорит, Сергей Семенович Хабалов со спокойной добродушной усмешкой сказал:

— Ну, ладно, братцы. Если за вами такое право — отвечу вам. Я — генерал-лейтенант Казначеев, командир казачьей бригады. Нахожусь в отпуску. Прибыл из действующей армии…

— Документы имеются?

— Документы у меня дома.

— А как попали сюда — в Адмиралтейство?

— Попал самым обыкновенным образом — через двери. Искал своего старого товарища… еще по училищу… Михайличенко… полковника… Дома сказали, что он здесь. Приезжаю, и вот — пустые комнаты.

Солдаты негромко поговорили, и вольноопределяющийся сказал:

— Все-таки мы попросим вас, генерал, пройти с нами.

— Сделайте одолжение. Повинуюсь. Вероятно, это ваше право…

У дома градоначальника, напротив сада, стояло несколько автомобилей с красными флажками на радиаторах. В один из них попросили войти генерала. Рядом устроился солдат с винтовкой. Возле шофера сел вольноопределяющийся. Машина свернула на Гороховую, по Морской выехала на Невский и направилась в сторону вокзала.