Верую…
Шрифт:
Лицо тридцатилетней женщины задумчивое, печальное, улыбка, заданная фотографом, не вышла. Глаза большие, красивые, и вообще карточка из тех, которые называются «удачными», неудивительно, что в эту женщину влюбится некоторое время спустя некий потомок чеченца по имени Илларион.
Посылая мне эти карточки, Наталия Сергеевна просила прислать ей и мою фотографию. Я послал ей свой только что вышедший однотомник с портретом. Получив книгу, она писала:
Не нахожу слов, чтобы поблагодарить Вас за Вашу чуткость и описать мое изумление радость, когда мне принесли бандероль.
Спасибо, большое спасибо…
Перечитала пока только „Пакет“ и от души смеялась над эпическим спокойствием Петра Трофимова… Ведь вы, писатели, недаром называетесь „инженерами душ“, вы, может быть, не представляете себе того влияния на нас, читателей, не только в молодости, но и на склоне жизни. Вы будите мысль, заставляете нас оглядываться назад, на прожитое, анализируя его…
Я росла одна (сиротой с 6 лет), без братьев и сестер, отец целые дни
Отправив Вам письмо о „Леньке“, я вдруг стала сомневаться, т. к. писала, что называется, „отводила душу“, и не знала, как Вы отнесетесь к этому. Жалею, что не сделала надписи на фото, но опять-таки побоялась быть навязчивой.
Еще раз благодарю Вас. Простите, вернее, не обижайтесь на фамильярное обращение („дорогой“), но это тоже от избытка чувств. Еще многим хочется поделиться с Вами…»
У меня не было сомнений в том, что так оно и есть, что ей, этой старой учительнице и дочери учителя, и в самом деле хочется и даже необходимо поделиться со мной какими-то мыслями, воспоминаниями и, может быть, даже чем-то большим.
Здесь я должен сделать примечание и сказать, что далеко не всегда Наталия Сергеевна писала неправду. Чаще она как и я грешный, просто прибеднялась. «Отец — целые дни на уроках»? Да, целые дни… только слово не то. Не совсем на уроках. Но ей все равно было приятно писать, рассказывать. Ведь она-то в эту минуту видела все так, как было. А я не видел. Передо мной стоял туман. А хотелось ясности.
Я не мог, не имел возможности ответить сразу на Ваши милые письма хворал и, увы, продолжаю хворать. Пятый день нахожусь в больнице, где предстоит пробыть, вероятно, довольно долго.
Простите, что пишу коротко. Обстановка не располагает к пространным письмам, а Ваши письма я всегда читаю с интересом.
Буду рад и благодарен, если Вы расскажете мне поподробнее о своем детстве. Эти годы, этот быт, как ускользающие из поля зрения, интересуют меня гораздо больше, чем то, чему я сам был участником или свидетелем.
Только прошу Вас: пишите правду, ничего не скрывая, не приукрашивая и не сгущая красок. Просьба моя может показаться не совсем приличной, но из опыта я знаю, что в наш век стремление уклониться от чистой жизненной правды присуще не одним только нам, т. е. тем, кто пишет и сочиняет, так сказать, по долгу службы.
Будьте, пожалуйста, здоровы, дорогая Наталия Сергеевна!
Наталия Сергеевна писала так часто, что, прежде чем я получил ответ на это письмо, пришло еще два или три от нее. В одном из этих писем я наткнулся на такие слова:
«…Когда нет родных, то невольно тянешься и к чужим. Так и я. Сын пишет мне очень редко, раза два-три в год. Но это кажется, стало теперь массовым явлением… Да, Алексей Иванович, все это было бы смешно, когда бы не было так грустно».
К письму приложены два письма. Нет, на этот раз не от сына. Одно от молодой учительницы, бывшей сослуживицы Наталии Сергеевны, другое — от какого-то шахтера из Анжеро-Суджанки. Оба письма тронули меня своей сердечностью, — мне кажется, они говорят не только об их авторах, но и об адресате.
«
Привет из Анжеро-Суджанки. Здрастуите наша очен знакомая и много уважаемая Наталия Сергеевна шлем мы все вам свои нискои и пламеныи и сирдечныи и горячим привет и жилаем вам доброво здоровя и счасливои жизни и прожить много лет в добром здоровии. Затем привет от Егора Никитича и Апрасинии Ивановне и нашей семи Василия Е. и ево жены Анны С. и внука Вовочки и целуем вас много и несчетно раз…»
Письмо заслуженного шахтера огромное — тоже на восьми страницах.
Кто же они, эти люди? А никто. Просто когда-то были соседями по коммуналке. Но ведь не всякий сосед и не всякой соседке будет писать на восьми страницах, особенно когда рука не очень-то приспособлена для держания авторучки или химического карандаша…
Спасибо Вам за внимание, прямо сыновнее, за поздравление и дружеские строки.
Не хворайте, выходите скорей из больницы. Что у Вас? Вирусный грипп дал какое-нибудь осложнение или последствия пережитого Вами в юности? К тому же еще и тяжелый год блокады Ленинграда, да и фронтовая жизнь — все это, безусловно, не могло не отозваться на здоровье…
В годы гражданской войны, когда я не могла еще опомниться и разобраться во всем происходящем, настолько жизнь опрокинула все прежние понятия, я уже думала, что моя жизнь прожита, не будет больше ни радости, ни красоты, — как раз в эти самые трудные для меня дни на моем пути встретился один человек, который старался меня разуверить, убеждая, что жизнь будет много лучше, интереснее, полнее, чем та, которой я жила до тех пор.
Начала я Вам письмо в прошлом месяце, но не послала. А теперь у меня есть продолжение начатой темы, и я Вам его закончу и пошлю после этого письма.
Хочется познакомить Вас с нашим районом, поэтому я посылаю Вам новогодний № нашей газеты, где напечатан обзор за год.
Ведь я исколесила почти весь Союз: была около Карелии и в Крыму, от Смоленска
и Украины до Западной Сибири. И вот 11 лет живу в Россоши. Недавно одна знакомая говорила мне, что я могла бы хорошо устроиться в большом городе воспитательницей детей в какой-нибудь семье, но я сказала, что вряд ли подойду по своему характеру.В 1955 г. мне довелось быть на одной глухой станции ж. д. в одном из северных районов Вологодской области. Какие-то мужчины впереди меня у билетной кассы ворчливо заметили:
— Чего это старухам не сидится дома?!
А я посоветовала им прочитать Б. Полевого „Дефицитная бабушка“. Узнав, что я проехала 800 км в автобусе (был февраль), мне уступили первую очередь, т. к. билетов было мало, а сидеть пришлось бы сутки.
Ну, наболтала Вам всякой всячины. Поправляйтесь, берегите себя!»
Здравствуйте, дорогой Алексей Иванович, мой хороший друг (каким я Вас считаю)! Ваша весточка и обрадовала и опечалила меня: Вы все еще в клинике…
…Верю, что в Вашей книге много не сказано, верю, что Ваша жизнь не могла течь меж кисельных берегов во всех отношениях. Ведь и о Мересьеве тоже не все точно описано…
Вы просите меня рассказать о моем детстве — а ведь, представьте, я сама думала поделиться с Вами этими воспоминаниями. Не потому, что считаю их чем-то выдающимся, — нет: просто потому, что Вы застали это время, когда не могли многого осмыслить по малолетству, и потому, что весь этот быт ушел в прошлое и все меньше ходит по земле людей, знавших и помнящих его.
…Прочитав Вашу просьбу „не отклоняться от жизненной правды“, я невольно улыбнулась. Вы выдали себя, не желая и не подозревая этого. Конечно, глядя на мои фото и сравнивая с теми приключениями и переменой моего образа жизни,
Вы вправе были подумать: „Как дошла до жизни такой эта благовоспитанная барышня?“ Но уверяю Вас, ни в одном месте я не пленилась лаврами барона Мюнхгаузена! А когда я потом расскажу, среди каких влияний я росла, — Вы поверите мне.
Скажу вскользь, что в детстве моей самой глубокой обидой было то, что я „девочка“. Я так завидовала мальчишкам, которым „все можно“, а мне нельзя.
Кончаю, а то Вы устанете читать.
Если врачи разрешат, я буду писать Вам, а Вы старайтесь выполнять предписания врачей, хотя это подчас и трудно (например, „не волнуйтесь“). Если я могу быть чем-нибудь Вам полезной — сообщите, ведь я не связана ни работой, ни семьей. Будьте бодрее: ведь все темное осталось у Вас позади!»
К письму приложен, с трудом запихнут в конверт новогодний номер газеты «Ленинская искра», орган Россошанского райкома КПСС.
Из письма от 11.II.58 г.:
«…Мой рассказ о былом я начну не с себя, а раньше, так как росла ведь я не сама по себе, изолированно от окружающей среды. Мать я помню смутно, о ее родных ничего не знала, где они, кто они, а знала только родню отца. Дед был суровый старик, которого слушались даже взрослые сыновья. Мой отец женился на бедной сельской учительнице вопреки воле отца, а тут еще первый ребенок — девочка (я), что окончательно уронило моего отца в глазах деда. Следующий сын вздумал жениться тоже по своему выбору. Он приехал в Ленинград к отцу за разрешением и благословением, но согласия не получил. По дороге домой (он служил в Закавказье, недалеко от границы) он умер от дизентерии, оставив жену и ребенка. Следующие сыновья женились уже после смерти деда, когда им было за сорок. Дед участвовал в войне, имел награды, но спал почти на голых досках, укрываясь простым солдатским одеялом. Распорядок был по часам, и кто опоздает, сам не рад будет. У моего отца надолго сохранилась привычка ходить на цыпочках: беда разбудить отца, когда тот отдыхает. Но я не помню, чтобы когда-нибудь упоминали о телесных наказаниях — видимо, их не было в семье.
Бабушка (мать отца) была терская казачка. Отца ее убили чеченцы, когда ей было четыре года. Мать ее вышла замуж за вдовца, так что в семье были его, ее и „наши“ дети. Время тогда было неспокойное, даже девушки ходили вооруженные. Бабушка не один раз показывала мне свой пистолет. Сколько раз ездил дед к ее родителям, мне неизвестно, но бабушка рассказывала так. Вызвали ее к матери и объявили:
— Наденька, поздоровайся, это твой жених.
А дедушка упал на одно колено и просит:
— Осчастливьте!..
И поцеловал ей руку.
Скоро отпраздновали свадьбу и увезли Наденьку из станицы в Петербург. Ей было 19 лет, а ему 45. Потом он купил чье-то заложенное имение, где и жили постоянно, пока не продали его после смерти деда, когда дети выросли.
Бабушка жила то у нас, то у дочери. Тайком от мужа она помогала вдове и ребенку дяди. Я узнала об этом со слов бабушки, когда подросла.
В детстве отец и его братья не имели понятия о конфетах: все сладкое было домашнего изготовления. Когда как-то раз дед привез из Москвы коробку конфет фабрики Абрикосова и они получили по одной конфетке — это было событие. Они даже играли „в Абрикосова“… По их представлениям, Абрикосом это был какой-то сказочный персонаж, хозяин пряничного домика…»
Из письма от 21.II.58 г.:
«…Дед мой окончил Московский университет, а потому у нас был обычай 25 января по новому стилю собираться всем членам семьи к деду на традиционный пирог.
Отец мой в молодости служил на Кавказе, там и женился. Ахалцых, Сальяны, форт Александровский — вот о чем я слышала в детстве. После женитьбы родители приехали в Петербург, где отец поступил учиться, но жили очень скромно, т. к. дед не признавал невестку. Отец вспоминал, как во время его экзаменов я расхворалась, и его товарищи по очереди нянчили меня, чтобы он мог заниматься, пока моя мать хлопотала по хозяйству. Мать часто болела, и, когда мне было шесть лет, они разошлись».