Верность
Шрифт:
Еще полчаса, час — и отойдут, отодвинутся студенческие дни, как будто уже не он, Аркадий, а другой ходил по этим аудиториям, слушал лекции, с замиранием проникал в тайны науки; как будто не он, а другой прожил целых пять лет в этой скромной студенческой комнате, дружил с товарищами, дурачился в веселые минуты, полюбил…
Выдадут ему завтра диплом, в последний раз получит он студенческую стипендию, на которую ухитрялся и есть, и одеваться, и посещать театры, и выпить на праздник. Попрощается с товарищами, окинет последним взглядом общежитие, институт, сад, бронзовую статую Ильича у входа и уйдет. Уйдет в другую, большую жизнь, ради которой и было все
Впрочем, пока еще он студент. И со свойственной ему скромной и спокойной простотой, как всегда, неторопливо, он похаживал около выставленных им чертежей и, водя длинной указкой, посвящал собравшихся в идею проекта и в метод его воплощения.
Чуть поодаль от него, на возвышении, за длинным столом, покрытым красным сукном, расположились члены квалификационной комиссии — профессора и доценты его и других, родственных вузов.
Профессор Трунов (он вернулся с завода) сидел среди них как именинник. Его аппарат был сдан в производство. В зале рядами, уходящими вверх амфитеатром, — студенты, преподаватели и те из дипломантов, которые ждали своей очереди.
В заднем ряду виднелось бесстрастное, будто застывшее, с поднятыми бровями и взглядом, устремленным поверх кафедры на таблицу Менделеева, лицо Недосекина. У стены, рядышком, как воробьи, — «соавторы» Аркадия: Федор, Семен, Женя, Надя…
— Обними меня, — тихо попросила Женя подругу, — мерзну что-то…
Аркадий говорил, что, несмотря на климатические условия Сибири, опыт работы завода в районе Бийска показывает, что колхозы вполне обеспечивают производство сырьем с качеством не ниже, чем, например, на Украине. Так же и с оборудованием. Он, Ремизов, использовал главным образом готовое оборудование завода «Большевик». Но это не единственный выход. Заводы Урала и Сибири могут изготовить любое оборудование.
— Я считаю, — сказал в заключение Аркадий, — теоретическая часть, расчеты, экономическое обоснование достаточно отражены у меня в пояснительной записке к проекту.
Он положил указку на стол, достал платок, вытер лоб и, опустив руки, остался в выжидательной позе.
Начали задавать вопросы из всех областей науки, которые обязан был знать инженер.
Аркадий, не торопясь, обдумывая, отвечал на вопросы. Он немного побледнел и стоял неподвижно, очень прямо; только сосредоточенный взгляд потемневших глаз говорил о напряженной работе мысли.
Особенно придирчив был маленький, беспокойный, с широким лицом преподаватель московского института.
Когда Аркадий ответил на все вопросы, он вдруг спросил, зачем-то опять возвращаясь к проекту:
— Идея вашего проекта… э… э… Не можете ли поделиться с нами, почему вы избрали именно эту идею?
— Как? Я не понимаю, простите.
— У вас ведь был большой выбор, — спрашивающий протянул к Аркадию руку. — Вы могли остановиться на определенном оборудовании, изготовляемом промышленностью Америки, Западной Европы, Германии, скажем. Правда, для этого, как известно, нужно золото… Но для хорошего дела, для завода, в золоте вам не откажет государство… Так вот, не можете ли сказать, почему вы не пошли по этому пути?
Может, это было случайностью, но на одну секунду Аркадий отметил в зале лишь одно лицо, застывшее с высоко поднятыми бровями.
«Потому, что я горжусь своим Советским государством», — хотелось ответить Аркадию. Преподаватель-москвич, наверное, это
и желал услышать, но Аркадий сказал то же самое, но другими словами, хотя и не все:— Я использовал в проекте самую передовую технику. В этом главная мысль проекта, и мне кажется, что я обстоятельно и… в достаточной степени, если, боюсь, не больше, используя свои голосовые данные… — Аркадий с чистосердечной откровенностью засмеялся, — защищал свой проект.
Первым захохотал Трунов. Он привалился к беспокойному члену комиссии, крича, перекрывая смех и аплодисменты зала:
— Русскую пословицу знаете? Насчет двух обеден, а?
Москвич хлопал в ладоши, восклицал, смеясь:
— Туговат, туговат я на ухо!
Когда зал утихомирился, председатель комиссии — высокий молодой профессор — хотел подняться.
Но беспокойный член комиссии не унимался, удержал его за руку. Вдруг спросил Аркадия по-немецки:
— В какой район Советского Союза вы желали бы поехать работать?
Аркадий ответил тоже по-немецки:
— Я поеду с одинаковым желанием туда, куда сочтут нужным меня послать.
Преподаватель-москвич засмеялся и опять хлопнул в ладоши:
— Хорошо. Правильно! — И заключил, обращаясь к председателю: — У меня больше нет вопросов.
Председатель поднялся над столом.
— Вы свободны, товарищ Ремизов. После заседания комиссии вам будет объявлена оценка вашей дипломной работы и присуждена квалификация.
Аркадий поклонился и, пройдя в зал, сел рядом с Женей. Та прижалась к нему худеньким и теплым плечом. Два дежурных студента выносили чертежи Ремизова.
Он вышел вместе с Женей, и сразу их обступили друзья.
— Не прикасаться. Инженер! — строго сказал Аркадий.
Прямо и торжественно он пошел к выходу, и Женя, уцепившись за его рукав, быстренько семенила рядом, а вокруг шумели студенты. И только когда захлопнулась тяжелая дверь, Аркадий остановился, повел вокруг выпуклыми добрыми глазами, сказал глуховато и покорно:
— Ну, черт с вами, качайте!
Расхохотался и так стиснул голову Жени, что та испуганно пискнула.
В эти последние напряженные дни учебного года, как и в обычное время, было достаточно неотложных дел, требовавших обсуждения коллективом. Но никто не смел нарушить издавна заведенный и уважаемый всеми порядок, о котором напоминали таблички на дверях аудиторий: «Тихо. Идут экзамены!» Какими бы нетерпеливыми ни были руководители вузовских организаций, они не могли не понимать, что самое важное сейчас — экзамены, и все дела, не связанные с ними, должны быть перенесены на время, когда студенты вернутся с каникул.
Но существовали, оказывается, посторонние причины, которые заставили руководителей института нарушить старый порядок. Это нарушение сначала не всем показалось оправданным. «Неужели уж, — думали некоторые, — какой-то Недосекин, вредные и невежественные откровения которого давно разоблачены, Недосекин, понятный всем («Король-то оказался голым!» — смеялись в институте), неужели он опять требует к себе внимания общественности и настолько срочного, что понадобилось внеочередное общее институтское собрание? Ну, напечатал в заграничном журнале критику работ профессора Трунова — что же из этого? Ведь это сделал Недосекин — нечему удивляться, тем более, что профессору Трунову ни жарко и ни холодно от его критики: варочный аппарат действует, по всем статьям он забил заграничные. Давайте отложим Недосекина и его неблаговидный поступок на послеканикулярное время!»