Верность
Шрифт:
Пятнадцатая глава
Много на свете есть песен, но нет другой такой могучей, волнующей, зажигательной, такой суровой и победной, как «Интернационал». Песня эта рождена в жестокой борьбе гневом и чаяниями рабочего класса, в ней слышатся гул баррикад и шелест боевых знамен. И веет от нее молодостью мирового пролетариата, молодостью возвышенных идей, чистотой сердец коммунаров.
Ее нельзя петь с холодной
Разумеется, это нелегко. Проходят дни и годы, поколения сменяют друг друга. Как уберечь пламя факела, который надо нести все дальше и дальше? Новые люди получают готовым то, за что так мучительно тяжело боролись их отцы и деды. Как сохранить идею такой же чистой и молодой, чтобы ее не осквернили корысть и трусость? Чтобы молодые не говорили небрежно: «Ах, теперь это нам уже не нужно…»
Нет, нужно! Нам нужно честное, полное энтузиазма поколение, не утратившее классовой бдительности своих отцов, еще издали узнающее враждебное и чуждое, под каким бы видом оно ни приближалось. Нужна умная и сильная молодежь, а не такая, которую гнет и треплет ветер. Нужна молодежь, которая всегда охотно пойдет туда, где трудно и где нужнее ее сильные руки.
Это есть наш последний И решительный бой…Да, но решительный бой продолжается. Он упорен и горяч. Еще противник борется всеми средствами. Оружие выбито у него из рук, но в его арсенале уцелела жажда наживы, карьеризм, ложь и интриги. И ненависть. И стремление опорочить все правдивое, светлое, честное.
Это неверно, что всех можно перевоспитать. Есть и такие, которых никогда не перевоспитаешь.
Мощные звуки «Интернационала» рвутся из зала — через окно, за которым, с зажженными свечами цветов, слушая гимн, недвижимо стоит каштановое дерево. На дворе пылает весенний закат.
Юрис стоит в зале, в котором только что кончилась партийная конференция, и поет вместе с остальными, горло его перехватила легкая спазма. Он забыл теперь о том, что в зале есть и люди, которые тоже носят на груди красную книжечку, но в груди у которых трусливое, холодное, а порою и не очень чистое сердце. Теперь он думает не об этом. Он только чувствует — партия должна быть такой же кристально чистой, как ее гимн, такой же суровой, простой и искренней. А человек, который идет в ее рядах, — смелым и верным.
Если будешь жить иначе, если будешь дрожать за свою шкуру и карьеру — все равно какой бы ты ни занимал высокий пост, — наступит день, когда тебя спросят: почему ты не был честным? Рано или поздно — но наступит.
Юрис смотрит на Марена, который стоит за столом президиума. На Марена смотрит вся конференция. Смотрит серьезно и сурово. Марену больше не быть первым секретарем — конференция приняла это решение двумя третями голосов против.
Почти никому не жаль Марена. Наконец победила правда. Как же может быть иначе в стране, на знамени которой начертаны пламенные ленинские заветы. Нет, иначе и быть не может.
Участники конференции пожимают друг другу руки и расходятся по домам. Остаются только члены нового райкома — на первое
заседание. Остается и Юрис.Долго ждет его Инга. Она приехала вечером ему навстречу с Аугустом. Как мало ей приходится теперь бывать с Юрисом — весна неумолимо гонит дни и часы. Ничего не поделаешь. Инга не ропщет, она ничего не говорит, но может же она во время короткой поездки на машине через большой Тауренский бор прильнуть к плечу друга и подержать руку в его теплой ладони. И быстро поделиться всем, что накопилось за длинный трудовой день. Инга так привыкла. И он тоже.
И в эту ночь она нетерпеливо говорит:
— Ну, что нового?
Они сидят в кузове, прижавшись друг к другу. Юрис крепко обнимает Ингу и заботливо спрашивает:
— Не холодно тебе?
— Да нет! — весело отвечает Инга. — От тебя веет теплом, как от духовки!
— Хорошее сравнение! А нового вот что — Марен больше не секретарь Тауренского райкома.
— А кто?
— Гулбис. С очень убедительным большинством.
Инга с минуту молчит. Затем она поворачивается к Юрису и горячими губами целует его в висок. И с жаром говорит:
— Это значит, что человек должен быть оптимистом. Я тебе это всегда говорила. И еще — человек в любых условиях должен оставаться верным себе, сохранять светлую голову и чистую совесть. Все остальное — мелочь. Ты можешь крепче обнять меня?
— Еще крепче? — улыбается Юрис, обнимая ее обеими руками. — Как бы не раздавить.
Инге так хорошо в сильных руках Юриса. Она молчит и прислушивается к стуку его сердца. Доброго, любимого, верного.
Когда Тауренский бор остается позади и машина катит по дороге Силмалы, Юрис вдруг предлагает:
— Не хочешь прогуляться? Пройдем немного пешком.
Инга согласна, хотя она и устала немножко. Юрис стучит по кабине.
— Поедешь дальше один, Аугуст.
— Господам, наверно, сидеть неудобно? — усмехается Аугуст.
— Сидеть хорошо, но господам хочется пройтись для моциона, — говорит Юрис, угощая шофера папиросой.
— Ну, тогда счастливо!
Ночь еще прохладная, но земля уже впитала тепло весеннего солнца, и кажется, что теперь излучает его. По одну сторону дороги растет новая рожь, а по другую засеян клевер.
Они идут мимо усадьбы «Цаунитес», погруженной в темноту и тишину. Коротко залаяла собака, выбежала им навстречу и, узнав, завиляла хвостом.
Юрис и Инга идут, обнявшись, потихоньку, чтобы не оступиться, — дороги в темноте не видно, а фонарика у них нет.
На обочине дороги, точно белый сугроб, стоит черемуха. Чудесное, сладко-горькое дерево. Дерево молодости. Почему молодости? Да ведь это так — разве запах его не пьянит, как молодость?
— Постоим тут немножко, — Инга наклоняет густую ветвь и прижимается к ней щекой.
— Хочешь опьянеть?
— Хочу. Немного.
— Ну, пьяней. Отнесу тебя на руках.
— Какой ты рыцарь… совсем как из прошлого века. Теперь это ведь не в моде… — шутит Инга, отламывая ветку и возвращаясь на дорогу. — Пошли.
— Пошли, скоро взойдет солнце.
И вдруг Инга вспоминает восход солнца год назад, когда она с беспокойным сердцем впервые явилась сюда. Все-таки, — теперь в этом можно признаться, — где-то в самой глубине души тогда таился страх: что будет? И еще Инга вспоминает, как она мечтала увидеть за каждым пригорком, за каждым поворотом дороги новый пейзаж, новое чудо. Такой уж у нее характер.