Верность
Шрифт:
Юрис невольно кинул взгляд на сложенные на коленях руки Ирмы. Большие, натруженные, они никогда не знали отдыха, который им полагался.
И, оторвав взгляд от этих рук, Юрис убежденно сказал:
— Ты права. Переводить семена мы не будем. Поэтому надо все продумать и взвесить, что можно и чего нельзя. А что касается прифермских участков, то… не знаю — может, я ошибаюсь, но хочу объявить им войну. Разве это не лишнее бремя для доярок, ведь участки эти превращают их в рабочий скот. У них не остается ни одной свободной минутки. Вообще я воспринимаю это не иначе, как пережиток единоличного хозяйства. Скот коллективный, и корм
— Да, но… — начала Ирма, — а что же делать, когда в кормушку подбросить нечего?
— Надо добиться, чтобы было что в кормушку бросать. Чтобы не надо было по углам скрести, по горсточке собирать. Кормовая база должна быть надежной. Не только ты и твоя семья должны заботиться о том, что коровы на твоей ферме есть будут, а вся бригада и весь колхоз думать об этом должны. Вот и надо сеять гораздо больше картошки и сахарной свеклы.
— А как с кукурузой решим? — спросил Атис Рейнголд.
— Так, как говорили. На каждую бригаду по три гектара.
— А что скажет Марен?
— Я не знаю, что он скажет, — ответил Юрис. — Но и не знаю, что скажу я, если мы засеем невесть сколько и все это погибнет. Тогда мы не только не будем знать, что говорить, но и что делать.
— Голыми руками много не наработаешь, — согласились остальные. — Сапкой ничего не сделаешь… мы ведь видели.
— Чего там сапкой! А если еще холодное лето выдастся…
Они расстались поздно ночью. Инга выпустила их и немного задержалась на дворе, полной грудью вдыхая свежий воздух. Даже ночью уже чувствовалась весна. Где-то вдали по дороге ехали сани. Инга слышала скрип полозьев, храп лошади и низкие мужские голоса. А когда сани оказались у самых ворот, один из седоков громко воскликнул:
— Смотри, в окне еще свет! Дуралей этот все соображает, как коммунизм построить.
Инга узнала Эгона Бриксниса. После каникул он почему-то не возвращался в Ригу, а все околачивался в Силмале. Даце подозревала, что ее двоюродного брата из академии выгнали.
Инга передернула плечами и вошла в дом.
Это на самом деле ехали Эгон с отцом. Брикснис выпросил лошадь, чтобы съездить к зубному врачу — в последние ночи у него так болел коренной зуб, оставалось только вырвать его. После этой неприятной процедуры Брикснис с сыном завернули к своему другу. Теперь они навеселе возвращались домой, и Брикснис решил проведать свояченицу.
У Цауне все были дома и ужинали. За столом сидел гость. Брикснис уже знал, что это жених Даце, и, здороваясь с ним, долго, по-отечески тряс его руку.
Алине пригласила их к столу и принесла чистые тарелки.
— Водки ты нам тоже поставишь? — осведомился Брикснис.
— Поставила бы, да нет у меня, — сказала Алине, пододвигая миску с супом. — А ты, я вижу, уже пропустил.
— Ну, малость пришлось принять — на зуб, от боли, — отозвался Брикснис, наливая себе в тарелку суп.
— Как же иначе, — кивнула Алине, презрительно поглядывая на зятя. Она никогда особенно не жаловала его за пьянство. Но что поделаешь — родственник все же, надо терпеть.
Максис вскоре встал из-за стола: его рано утром ждала работа — ремонтировали оба колхозных трактора. Даце проводила его и, вернувшись, принялась мыть
посуду.— Гордая какая стала! — воскликнул Брикснис. — Даже не хочет с гостями посидеть…
— Я не гордая, посуду помыть надо, — ответила Даце. Ей и раньше Брикснис был неприятен.
— Поди сюда, расскажи… люди поговаривают, что у тебя скоро свадьба, — не отставал Брикснис. — Это правда?
Даце расслышала в голосе дяди фальшь. Она сдвинула брови и, ничего не ответив, загремела посудой.
— К тому как будто идет, — ответила Алине за дочь.
— Вон как, вон как, — обрадовался Брикснис. — В таком случае надо новые подметки подбивать… Когда же справлять думаете?
— Не знаю, — отозвалась Даце, не оборачиваясь.
— Как — не знаешь? А кому же знать, если не тебе?
Даце поставила посуду в шкаф и с ударением ответила:
— Когда мой посаженый отец поправится.
И подошла к книжной полке.
— Кто же у тебя посаженым-то будет?
— Председатель, — коротко отозвалась Даце, роясь в книжках.
— А-а, — протянул Брикснис. — Ну что же, солидно получается. В новую жизнь, так сказать, сам председатель тебя введет.
Эгон с ухмылкой наблюдал за Даце и курил. Его назойливый взгляд рассердил ее, и она довольно резко спросила:
— Ты что так уставился на меня, чего не видал?
Эгон выпустил густое облако дыма и развязно отозвался:
— Ты бы красила брови и ресницы — пикантней была бы.
Даце слегка покраснела, но ответила сдержанно:
— Проживу как-нибудь и так.
Теодор вернулся с яблоками, за которыми его послала Алине, и мимоходом тронул сестру за локоть:
— Гораздо интереснее, когда у человека свое лицо.
— Ишь о чем заговорил, — насмешливо отозвался Эгон. — Хочешь нам буржуазные взгляды навязать? Что значит — свое лицо? Мы признаем только стандарт. Массовое производство. Даже в нужник, и туда полагается ходить по плану. По графику.
— Ты любишь сильные сравнения, — сказал Теодор.
— Я люблю правду! — патетично воскликнул Эгон. — Я не червь какой-нибудь, чтобы пресмыкаться.
— Я тоже люблю правду, — сказал Теодор.
— Только любить — мало, — наставительно сказал Эгон. — За правду надо бороться. А ты не успеешь пальцем шевельнуть, как тебя за шиворот схватят. Тебе музыка эта еще незнакома. Ты еще витаешь в мире иллюзий.
Теодор пожал плечами:
— Кто тебя обидел, что ты таким скептиком стал?
— Я с ними там, в академии, поцапался; наверно, уже не вернусь туда, — заявил Эгон, зажигая новую папироску.
— Ну, ну?! Не закончишь курса?
— Тьфу! Очень мне нужна эта бумажка!.. Какой толк от нее?! Разве они могут дать мне настоящие знания? Ни черта они не могут! Натаскают тебя немного — и молодой специалист!
— А какие из них специалисты — недотепы! — поддержал Брикснис сына. — Только и знают речи говорить.
Алине ничего не сказала, только искоса посмотрела на зятя, потом на племянника. Пока Теодора не было, она старалась найти в Эгоне сходство со своим сыном. Ведь они оба были студентами. И если Эгон иной раз заходил к ним, она принимала его с болезненным радушием. Теперь она относилась к племяннику неодобрительно. Не нравилось ей, что он, молодой, здоровый парень, все лето болтается без дела, пьет, матери дома не помогает, а еще требует, чтобы она ухаживала за ним, одевается как-то по-шутовски. Она не сдержалась и сказала: