Верность
Шрифт:
— Что ей тут делать?
— Ну конечно, Бейку ей теперь уже не заполучить, — насмешливо сказал Дижбаяр.
— Очень он ей нужен! — Ливия пожала плечами.
— А как же с ребенком?
— Никак. Оказывается, Бейка написал ей: если она настаивает на том, что ребенок его, то готов взять ребенка к себе, а если Илма не хочет этого, то будет посылать ей деньги.
— То есть алименты, — поправил Дижбаяр.
— Алименты, да… но тут заварила кашу Илмина мать. Та за мальчишку умереть готова; узнав, что Бейка хочет взять ребенка, она подняла страшный шум. Стала при соседях Илму поносить как последнюю собаку, назвала
— С характером старуха, принципиальная, — сформулировал Дижбаяр. — Зря весь этот шум подняли.
— Ну и что? — Ливия строптиво вскинула голову. — Хоть попугали их.
— Они тоже оказались с характерами и принципиальными.
— Откровенно говоря, я не ожидала этого, — призналась Ливия. — Я думала, что он побоится скандала, и наша дорогая библиотекарша с носом останется. И уберется в Ригу — проповедовать свои идеи. А он, черт этот, оказывается, никого не боится.
— Даже карьерой не побоялся рискнуть, — покачал Дижбаяр головой.
Ливия кинула на мужа презрительный взгляд.
— Ты бы не рискнул?!
— Я? А зачем мне рисковать? А? Пока обо мне не пишут, что у какой-то эстрадной певицы от меня ребенок…
— Кончим этот глупый разговор, — сердито сказала Ливия. — Ну ее к черту, эту легкомысленную Илму со всеми ее романами. Только басни сочиняет…
— Но ведь ты знала, что это басни? — дразнил Дижбаяр жену.
Ливия зло посмотрела на мужа:
— Ничего я не знала и знать не хочу.
— Ладно уж, ладно, — примирительно сказал Дижбаяр.
Они оба были не в духе. Как же, жили три года спокойно, были сами себе хозяевами. И вдруг — проверяют их! Почему проверяют библиотеку — они знали. Но Дом культуры?
— В Риге или в Таурене что-то напутали, — рассуждала Ливия.
Дижбаяр был неразговорчив.
— Ну, сегодня увидишь, куда метят, — сказала Ливия. — Сразу ясно будет.
Сегодня вечером на открытом партийном собрании комиссия сообщит о результатах проверки. Пускай сообщает. Дом культуры работает хорошо, им, Дижбаярам, беспокоиться нечего.
Дижбаяра куда больше беспокоила оценка работы библиотеки и комсомольской организации. Важно, чтоб ее оценили объективно. Правда, очень плохо, что в комиссию вошли такие, как Рейнголд и Забер… сомнительно, будут ли они объективны! Ну, ничего — в конце концов собрание открытое, каждый может высказаться. Он еще припомнит Инге ее разговор о безыдейности в работе Дома культуры. Всю неделю он готовил свое выступление, и речь его, тщательно переписанная, уже лежала в ящике стола. Вчера он добавил еще несколько строчек — о карнавале, который состоялся три дня назад. Ничего, поговорим раз начистоту!
Сегодня беспокойно было и у Вилкупов. Не из-за собрания, конечно, а потому, что Зане завтра уезжала. Луция затевала пироги и ломала себе голову над тем, чего сварить бы повкусней на обед, пока дочка еще тут. Дзидра, прибежав из телятника, гладила для Зане белье. А Зане металась по дому, не находя себе места. Она принесла воду из колодца. Притащила из сарая охапку дров.
Зане сама не понимала, почему ее в последние дни преследует такое беспокойство. Может быть, тоска
по Риге. Но когда она начинала думать о Риге и о своей парикмахерской, то оказывалось, что причина совсем в другом.— Меня весенняя болезнь одолевает… — посмеивалась она сама над собой. — Нечистый попутал.
Зане еще раз пошла с коромыслами за водой. Поставила ведра на землю около колодца, сняла косынку и расстегнула жакет. Ей-богу, жарко. Ни ветерка, солнце сверкает, небо ярко-голубое, только кое-где на дворе и под забором видны остатки желтоватого снега. Дышится легко-легко. На солнцепеке перед домом жужжат мухи. Зане прикрыла глаза и подставила лицо солнцу. Пускай загорит.
По дороге подъехала машина, прогудела, завернула во двор, остановилась. Из кабины выскочил Аугуст — шапка на затылке. Увидев Зане, он снял шапку:
— Добрый день.
— Здравствуйте, — отозвалась Зане.
Из дома выбежала Дзидра.
— Овсяную муку привез?
— Привез как будто.
— А льняное семя?
— Ну и прожорливы же твои телята. Волосы с головы сожрут!
— Твои, что ли? — не осталась в долгу Дзидра. — Плохой корм.
— Зачем мои… твой перманент сожрут.
Зане этот непринужденный разговор почему-то рассердил. А может, и не рассердил, — просто кольнула зависть.
Идя двором, она видела, как Аугуст и Дзидра, продолжая болтать, снимают с машины корм, и опять подумала о том, как дружно они все живут.
Зане вспомнила пестрый карнавал, которым увлеклась и она, — целый день делала всевозможные прически и даже помогала одеваться нескольким «героиням». Надо признать, что в общем получилось занятно, все очень веселились. Это, конечно, было лучше скучных городских танцулек.
Нельзя отрицать, что и люди тут интересные. Хотя бы та же Инга… или Теодор… тракторист Максис… Все они тут как рыбы в воде. Уверенные, подвижные, веселые. Словно они не бредут по снегу и грязи, а гуляют по бульварам, словно не мучаются в темноте, а сидят под сверкающими люстрами.
Сегодня в низину, где каждую весну и осень дорогу так заливало, что по ней и пройти было нельзя и надо было делать большой крюк через «Бугры», везут и сбрасывают гравий и щебень. Все везут и везут. По другой дороге, из «Силабриедисов», сердито пыхтя, ползет трактор, волочит за собой удобрения в поле, где уже маячат бурые кучи, и скидывает груз.
Вчера она была вместе с Дзидрой в «Скайстайнях». Там собралось много народу. Муж Инги впервые встал с постели. Зане присмотрелась к парню, который теперь хозяйничал в Силмале и строил настоящие воздушные замки. Можно, конечно, говорить об электричестве, о механизации и хороших дорогах, о сахарной свекле и о скотине разных пород, но не об асфальтированных улицах, не о колхозе-городке со своей школой, больницей, хлебопекарней, парикмахерской… да, даже с парикмахерской!
Но Зане должна согласиться, что, наверно, все-таки хорошо, когда люди могут так мечтать и говорить обо всем с серьезным видом, словно это уже чуть ли не рукой достать.
«Ну, посмотрим, посмотрим, что здесь будет, когда я через год приеду», — подумала Зане и, взяв ведра, пошла к дому.
И все-таки она сегодня не находила себе покоя. Повертелась на кухне, где мать гремела кастрюлями и сковородами, пошла в комнату и опять вернулась на кухню.
— Картошку почистить не надо?
— Оставь, я сама. Руки испортишь.