Ваш о. Александр
Шрифт:
Однажды был такой эпизод. На «русский ланч» в Блаксбурге собрались американцы, любившие поговорить по–русски. Сидим и разговариваем. Милая моя приятельница Донна, профессор политики, арабско–ливанского происхождения, пришла в темных очках. Мне просто не можется, так и хочу ей сказать: «Донна, снимите очки». Еле–еле сдерживаюсь. Все остальные никакого внимания. Где-то в середине ланча приходит моя бывшая советская подружка[20] и сразу же мне шепчет: «Дина, скажи Донне, чтобы она очки сняла, ей это так не идет!» Все сидящие американцы просто не замечают этого, и только нам двоим есть дело. И так во всем. Это что? Я вышла и думаю: такой маленький–маленький эпизод, но почему нам есть дело, а американцам нет? То ли это вежливость, то ли это равнодушие? Или это просто нормальное человеческое поведение — не лезть не в свои дела. Ой, как это трудно нам, воспитанным в коммунальных квартирах!
А мне действительно хочется, чтобы все любили Америку, как люблю ее я. Комсомольская любовь на склоне лет.
Я много думаю о Вас. И всегда прошу Вашего благословения.
Дина
Янв. 26, 1979.
Дорогая Дина!
Взаимно поздравляю Вас с праздником.
Великий германский мистик Мейстер Экхарт писал, что каждое Рождество Христос как бы рождается в нашем сердце. Событие прошлого становится вечным актом встречи и света, «светящего во тьме»(как Младенец в яслях Вифлеема).
Письмо я Вам послал, но оно, вероятно, застряло или потерялось из-за дальности расстояния. Ваше последнее было — предварительный итог поездки «вокруг света».
Напишите, как Вы? Отошли от впечатлений? Как Ваши дела и обстоятельства?
Сопереживаю с Вами и радуюсь тайне, которая в Вас совершается. Маленький храм среди небоскребов — это символично. Так незаметно входит Царство Божие в мир и так «инкогнито» в нем присутствует.
Желаю Вам всего светлого в новом году.
Ваш о. Александр Мень
[1979]
Дорогой отец Александр!
Здравствуйте!
Что-то исчезли Вы в туманной российской дали, и нет от Вас никаких известий, а хочется их получить.
Тем временем в нашей жизни произошло несколько чудес. Одно из которых я называю «чудом века» — меня взяли на работу в научно–исследовательский центр фирмы «Эксон», под плавничок Акулы, в тот же самый отдел, где работает Яша. Такого еще не было со дня основания этой «акулы империализма», чтобы жена тут вместе с мужем. Как это случилось? Очень умный Яша составил мое резюме так, что в мире нет специалиста лучше Диночки. Ведь я компьютер видела (!) и имею кое–какие представления о географии (что тут очень важно, так как оказалось, что этот предмет начисто тут отсутствует) и о геологии (смутные). Одним словом, мировая «акула империализма» нарушила свою традицию и приняла меня в свое буржуазное логово. Как оно выглядит?
Современное здание, открываешь дверь своей фотографией, влитой в кусок пластика, и… входящего в здание встречает хорошенькая мексиканка с чашкой кофе вместо человека с ружьем. Поутру люди не успевают заглотнуть дома, и их таким образом встречают на работе. Дальше коридор, где полы, как зеркала, — идешь и отражаешься, и можешь любоваться своим отражением. Все блестит. «Дали» мне отдельный кабинет с двумя столами, вертящимся стулом, телефоном, правда, без фонтана… Взяли меня чем-то вроде подмастерья — носить папку за Яшиным вице–президентом с нефтяными полями и вводить их в компьютер. В один из первых дней начальник меня повел в комнату, которую я назвала «коммунистической», где стояли огромные полки с разным невероятным барахлом: бумага всех видов и всякого совершенства, тетради, папки, карандаши, авторучки разного вида, салфетки, часы, лампы, всякая всячина, бери все сколько хочешь и неси куда хочешь. Во мне сразу же проснулись все воровские советские наклонности, глаза разбежались… В комнате никого не было, начальник ушел. Я два часа все разглядывала и всему удивлялась. Но почему-то я взяла только то, что мне действительно было нужно для работы. Меня это так поразило, что, вернувшись, я сказала об этом Яше: «Почему-то я ничего не могла там украсть, сама удивляюсь? Казалось бы, советское воспитание?»«Много тебе платят», — ответил мне Яша.
И на работу не опаздывает никто, хотя никто не следит, не подглядывает, не подслушивает. Это так странно простому бывшему сотруднику Ленинградского университета, который все норовил смыться побыстрее, побездельничать, что тут без палки и без кнута работает народ. Правда, за пряники. Не знала я за собой такой прыти — любви к работе, но оказалось, что есть во мне это качество, загнанное Ленинградским университетом куда-то в бессознательное. Хорошо «акула» своим людям платит и приманивает, такие «бенефиты–приманки, что человек не в силах уйти в другое место. В течение дня кофеечек с колокольчиком развозят… А разные машины, которые размножают, увеличивают, уменьшают, запоминают, рисуют, читают, печатают… Как в кино про Америку.
Я все сижу и думаю: «Я это или не я?» И ведь по–английски-то бормочу с ошибками, а такой успех у меня произошел. Конечно, это все Яша. В отличие от многих институтов и университетов российских, куда его на пушечный выстрел не подпускали, тут он пользуется большим спросом и надеждами. Народ кругом улыбается, и начальники тоже не стесняются. Как было скучно без американских улыбок в Израиле! Мы загрустили… и пошли в Иерусалиме «отдохнуть в Америку» в отель «Хилтон».И еще одно чудо произошло: Яшины бессмертные «творенья» взялась продавать лучшая галеристка города Хьюстона, и теперь они висят в самом центре Хьюстона… Вот так вот обернулись наши дела.
Яков Виньковецкий
Но особенно преуспел наш младший сын Данилка, шести лет, который начал продавать мышей по 30 центов за штуку Я думаю, что скоро он и тараканов начнет сбывать. Будущий Арманд Хамер. Постепенно втерся к старшему Илюше в комнату, который по простоте душевной Даничку к себе пригласил, кажется, что теперь Илюшу он выселит, во всяком случае, Илюша и вся семья у него «на посылках». Очаровательно улыбается и все гребет себе… Способный, ловкий, хваткий… но без глубины Илюшиного «Я». Как Америка. А старший все страдает и страдает. Сейчас мучается вопросами свободы после смерти… задает такие вопросы, что только Яша ему и может ответить, мне уже не под силу. Как Россия.
Вот такими вот полярными, но очень интересными детьми наградил нас Бог. Спасибо ему за все!
И только где-то глубоко–глубоко под сердцем ряд вопросов. Почему и за что? Почему это все здесь? Иногда я останавливаюсь на таком дурацком ответе: может, коммунальное^ и личная безответственность — свойства нашего российского характера? Ведь если послушать и поглядеть, что тут наши бывшие борцы и писатели болтают, то про нас хорошо не подумаешь — во всех суждениях такая полуварварская самоуверенность. Все стремятся унизить без всякого интереса для себя и без элементарного вкуса. Все то же самое, только наоборот. Разбегаемся назад. Такая беспощадность к свободе. И учат, и учат Запад, как жить, нет, чтобы тут чему-то поучиться. Хорошо, что «наши» тут не управляют, а то бы весь мир превратился в коммунальную квартиру. И мне становится больно и обидно. Неужели мы достойны только этого? И неужели мы никогда не снимем утюг с головы? Не очистимся?
Вы-то хоть чего-нибудь напишите на наш «Континент»? Может, хоть Вас кто послушает? Немножко в себя поглядят?
Отец Александр, здесь с людьми происходят странности, одни Западу нотации читают, а другие, такие тоже часто попадаются, особенно среди так называемых «итеэров–инженеров»… «Я с эмигрантами не общаюсь!» Это тоже модная тема. Раздувание собственного величия идет снизу доверху. Некоторые, прямо того гляди, лопнут от собственного преувеличения.
И как же мы рады были повидать Анри Волохонского[21], такого свободного, такого блистательного, что хохотала я с ним без передыха два дня. Нет–нет, да кто-нибудь и попадется! Тут у нас невдалеке тот «голенький» Кузьминский живет, о котором я Вам уже писала, что он любит заложить за воротник и поискать истину в вине. Когда Костя не пьяный, то мне он нравится, хотя это с ним редко бывает, однако последнее время все чаще и чаще, так как он начал собирать Антологию русской поэзии, и ему выпивать некогда.
А в Хьюстоне уже почти весна, и зимы-то не было, времена года определяются тут из названий месяцев. Зимой только исчезла жара, но шубу не удалось ни разу надеть, что печально с той стороны, что ее некому было показать, а с другой, даже если наденешь, то не покажешь — никто твоей шубы не заметит, кроме разве что защитников животных.
Напишите.
Обнимаю Вас.
Дина
[1979]
Дорогая Дина!
Простите, что долго не писал. Был очень загружен по службе и похоронил маму. Ее очень трогательно провожали мои прихожане, которые все ее любили.
А Вы, наконец-то, включились в буржуазно–трудовую деятельность, да еще на «родственных» основаниях. Поистине чудеса! Как и судьба Яшиных картин…
Как я понял из Вашего письма, в Ваших ребятах поляризовались русское и американское начала. Но на самом деле все впереди. Многие странные перемены происходят с потомками. По опыту сужу.
В день маминых похорон моя внучка стала бегать своими ногами, а сын уже стал бородатым лбом двухметровой протяженное: ти. Учится на Яшину профессию, по нефти. Первый сессионный барьер взял, а потом?