Ваш о. Александр
Шрифт:
Обнимаю Вас.
Дина
[декабрь 1977]
Дорогая Дина!
Ваше письмо — чудо. Редко кто писал так живо, выразительно и объективно. Все уехавшие почти не замечают окружающего, будучи сбиты с ног радикальными переменами жизни. Я думаю, что у вас это так вышло (я имею в виду все вместе) потому, что вы оба — нормальные, полноценные, духовно богатые люди, и уехали, в сущности, не от обид, а «для деловой перемены места жительства».
Я ужасно был рад тому, что (и как) Вы писали о Якове и его работе. Он счастливый человек, раз Вы умеете его так любить. В конце концов, что такое вся земля, все краски и шум мира, если нет любви. Недаром это слово начертано на кресте. Пусть ее еще мало в жизни, но тем дороже она, как подснежник ранней весной среди сугробов. Она — ворота и в ту Глубину жизни, которая делает ее полной, которая открывает нам безграничные горизонты.
Я уверен, что
Вы говорите о своем маловерии. Но на самом деле неверующих нет. Все люди шестым чувством знают, что бытие наше имеет смысл, что оно больше, чем поверхность вещей. Только мы это осознаем и ищем путей личной внутренней «связи». Она не есть только переживание какого-то мгновения или особого состояния, именуемого молитвой, а всеединый охват жизни «перед лицом».
Вы очень здорово описали дух американцев. Это действительно нечто отличающееся от нас. Но вижу, что Вы входите и привыкаете. Все доброе пронизывает быстро, а темное — где его нет?
От души желаю всей Вашей семье мира, труда и радости. Поздравляю Вас с праздником Рождества и обнимаю взаимно.
С любовью,
Ваш о. Александр Мень
20 января 1978
Дорогой отец Александр!
Так приятно было получить Ваше письмо. Это был подарок к Новому году и Рождеству. И настроение изменилось.
А настроение было плохим из-за возвращения из первого американского отпуска. Ой, как я не люблю возвращаться ниоткуда и никуда. Я даже сердилась на людей в экспедициях, когда люди торопились домой. Я всегда знала, что вернусь, и никуда никогда не спешила, и вот уже «свой» дом завела из двух уровней, а возвращаться не люблю. Видно, видишь время как таковое? Видимо, что-то отсекается, и мне всегда становится грустно после возвращений. Я даже Библию открыла, чтобы утешиться, но так мало понимаю, блуждаю, как по темному лесу, сама себе не нравлюсь, и это как-то грустно.
Нет, я лучше расскажу Вам как мы путешествовали, как мы искали Америку и себя в ней. Перво–наперво мы поехали в Вашингтон на конференцию «Из России с искусством», куда Яша был приглашен как художник и теоретик худ. авангарда. Мы захватили с собой младшего Данилку (5 лет), а старшего Илью (12 лет) оставили в Блаксбурге у друзей. Сели в машину и помчались со скоростью 120 кмв час. Я первый раз появилась на большой дороге с рулем в руках, Яша не любит такого способа управления и предоставил мне это удовольствие. Я испытала перемешанное чувство страха и наслаждения. Страха неуверенности — повернешь руль от себя чуть–чуть, а как далеко окажешься (в раю или в аду?) — и наслаждения от этого «чуть–чуть». Машина неслась по пятирядовому «белтвэю» круговой дороги в этом безумном коловращении, впереди машины, сзади машины, над тобой, под тобой, я не чувствовала ни рук, ни ног, ни головы. Только успевай читать надписи, где тебе свернуть и куда тебе ехать, а то так и будешь по кругу ездить, все по кругу, если не вылетишь по касательной в кювет (или на небеса). Это был кусочек из моих представлений об Америке. Мы прибыли в отель с разными приключениями, попробуй найдись в круговерчениях улиц и площадей незнакомого города, хоть мы и привыкли ориентироваться, но ведь по безлюдной степи. Только въехали в центр Вашингтона, как я услышала за собой вой полицейской машины, я тут же остановилась, всегда готовая для наказаний. Полицейская — красивая черная девка — сказала мне, что я неправильно повернула на красный свет, в штате Вирджиния можно поворачивать, но я уже в Вашингтоне, где нельзя. Я задрожала, смотрю на нее со страхом, а она меня ласково спрашивает: «Вы заблудились? Куда Вам нужно?» «В отель «Плаза», — отвечаю я. И вместо того, чтобы меня оштрафовать, как сделал бы сотрудник ГАИ, полицейская говорит: «Следуйте за мной, я вам покажу дорогу». И довезла нас. Яша и я так удивились столь нежному обращению со стороны власти, да еще негритянки: почему она нам не отомстила за рабство? Я пошутила, что она, посмотрев на мое бессмысленное лицо, поняла, что мы только за полицейскими умеем следовать.
Конференции, конгрессы, совещания проходят в Америке в отелях, где человек делает все: спит и кушает, докладывает и слушает, покупает и продает. Отель «Плаза», где проходила эта конференция и где мы должны были жить, поразил меня своим великолепием, своей царственной роскошью. Яша сказал, что «великолепие — единственное, что оказывает воздействие на дикого человека и повергает его в онемение». Это правда, я онемела и сжалась от жалости к себе. В роскошном окружении я чувствовала себя, как наш обшарпанный чемоданчик с нью–йоркской помойки, который я накануне зашивала нитками на живуху и закрашивала плешинки от протертостей фломастером, как Акакий Акакиевич, пришедший к генералу. Однако взглянув на наш чемоданчик, который привезли на тележке вместе с приличными чемоданами, я опять поразилась — он выглядел вполне пристойно в этом окружении, и это навело на мысль о преобразовании вещи в окружении. Может, и я похорошела?! И я расправилась.
На конференции в разных залах происходило разное, в одном месте обсуждали русскую литературу, обогатившую человечество, в другом — русское авангардное искусство, толкнувшее
мир в объятия тьмы, в третьем рассуждали про русский язык, не завелось ли в нем чего-нибудь новенького? Но главное, всех интересовало, что же дальше будет делаться в России? По этому поводу в большом зале выступал А. Амальрик[2]. В зале, где он говорил, была жуткая толпа, все ожидали чего-то предсказательного, ведь он наобещал, что Союз не доживет до 84 года. Все ждали, что же он скажет? Но его речь была не о том и меня разочаровала. Он говорил по–английски, который был ужасным, еще хуже моего, — видно, он решил, что раз храбрый был, то и английский знает. И содержание его выступления соответствовало его «пык–мыку»— не было ни интересным, ни значительным, хотя год назад, когда они вместе с женой и Литвиновыми приезжали к нам на Новый год, он мне показался умным (конечно, с Яшей не сравниться!) Правда, тогда он был еще свеженький, не такой важный и рассказывал разные лагерные «байки». Откуда у людей такая мания величия берется? Одну книжку прочитал и уже зазнался, а уж если написал чего-нибудь, то просто не дышит. После выступления Амальрика я уже не хотела слушать никаких речей и ушла «в кулуары», где встречалась со знакомыми и незнакомыми, сливаясь в экстазе болтовни.Все это мероприятие (конференция) сопровождалось выставками бывших и небывших «советских» художников, как их назвали, «авангардистов», в нескольких галереях Вашингтона. Яша тоже был представлен и висел в трех галереях. Эти «висенья» ничегошеньки не значат — мало кто ходит и глядит на них, как вообще мало кто интересуется искусством, так вроде меня, поболтаться. Все гоняются за именами, а так, чтоб самому открывать, то это большая, почти не встречающаяся, редкость. Одна галеристка присмотрела Яшу для дальнейшего показа после Нового года, но что из этого получится — посмотрим.
Дальше были банкеты, встречи, приемы у всей русско–американской знати. Это я люблю. Яша говорит, что я, как Хемингуэй (только у меня нет пока такой славы), бегу от себя, от смерти, от углубления, время заполняю развлечениями. Это правда, я жутко не могу быть одна, я леденею от страха встречи со своим глубинным «Я». А на людях — ха–ха и хи–хи — дурочка. Главный банкет был в Джорджтаунском университете, где царила госпожа Елена Якобсон[3], сверкала своей энергией, всех рассаживала, командовала. Меня она посадила за важный стол — то ли за мою неземную красоту, то ли за красивую юбку? — вместе с графом Толстым и его красавицей женой, бывшим послом и его дочкой и еще каким-то господином. В самом начале выступлений возник маленький скандал, когда слово дали нашему поэту Косте Кузьминскому, помните, он показывается голенький на страницах «Аполлона»[4]. Костя любит заложить за воротник и поискать истину в вине, и в тот момент, когда ему предложили что-то сказать, он как раз был погружен в поиски истины, и поэтому его выступление носило фривольный характер и оттенялось крепкими русскими словами. Яша, не выдержав оскорблений Кости, которые тот посылал в адрес американских профессоров, вскочил и довольно резко успокоил Кузьминского (не было моего «удержу», так как он сидел не с графьями, а с беспородными разночинцами), прокричал на весь зал, чтобы Костя сел. Большинство считало Яшу героем, мол, честь спас, благодарили, отдельные восхищались Костей (мой сосед–граф), мол, свое мнение высказал, хоть и матерное, но свое. А мне все это испортило настроение — из России со скандалами. Как видите, «наши» себя умеют показать, и везде будет весело. Тем более, что после банкета Костя своеобразно извинился перед Яшей: подошел, полез целоваться и настаивал, чтобы Яша все-таки с ним согласился, что американцы — дураки.
Затем всю русско–художественную братию, приглашенную со всех континентов, около 50 человек, повезли в поместье Миллионера (видите, даже с большой буквы написала) Нортона Доджа[5], собирателя русского авангарда, под видом обсуждения проблем русского авангарда пожить три дня в миллионерских условиях.
Дом по ту сторону моих снов, на берегу океанского залива, миллионерский — вокруг красота: подстриженные кусты и деревья с ветками, спадающими до самой земли, а внутри все еще красивее, комнаты самого изысканного убранства, китайские, итальянские, французские. В большой главной гостиной русская печь, вернее, громадный камин, облицованный изразцами с цветной глазурью. В нем готовили устриц, которые я пробовала впервые и, кажется, съела всех, они попискивали, когда я их заглатывала. Пили вино с заводов Нортона, особенно увлекался им наш поэт–хулиган Костя Кузьминский, который на этот раз во время всех дискуссий и обсуждений возлежал под столом — «у ковра»— вместе с нашим сыном Даничкой, который везде бегал.
Было много наших друзей и знакомых — А. Раппопорт, Л. Мастеркова, Г. Элинсон, О. Прокофьев, С. Шиллер, С. Брук, А. Глейзер, И. Голомшток и другие разные люди. Я не знаю, знаете ли Вы их? Обсуждали, говорили много и по–разному совместно с американскими искусствоведами, молоденькими хорошенькими девочками (хозяин-то миллионер — холостяк!). Опять же лучше всех говорил Яша. Или он мне больше всех нравится? Он так красиво говорил о любви в искусстве, о том, что «человек существует в двух мирах: в мире свободы и в мире необходимости, и искусство разрешает антиномию между двумя мирами». Хоть я еще очень маловерующий человек, но бездуховные разговоры совсем пусты и скучны для меня. Я всегда слушаю только самых умных мужчин: Яшу, Канта, Вас и еще двух, трех.