В присутствии врага
Шрифт:
Из паба «Герб короля Альфреда» все еще неслись оглушающие звуки «Желтой подводной лодки», усиленные эхом узкой деревенской улицы. По энтузиазму, с которым играл оркестр, вряд ли можно было предположить, что они скоро угомонятся.
— Где твой дом? — спросила Барбара. — Далеко отсюда?
— На другом конце деревни.
— Годится, — согласилась она.
Войдя в спальню Шарлотты, Ив Боуин не стала зажигать свет. Такова была сила привычки. Возвращаясь из палаты общин обычно далеко за полночь, она всегда заглядывала к дочери. Такова была сила долга. Мать должна заходить проверять ребенка, возвращаясь, когда он уже давно спит. Ив — мать, Шарлотта — ребенок, следовательно, Ив должна заглянуть к Шарлотте. Она обычно бесшумно
Но она никогда не стояла у кровати дочери, глядя на нее и размышляя о ее младенчестве, детстве, грядущей юности и о том, как из девочки она превратится в девушку, а после — в женщину. Она не изумлялась переменам, происходящим с возрастом в дочери. Не вспоминала их прошлую жизнь, не фантазировала об их с ней будущем. О своем будущем — да. Это были не просто фантазии. Она действовала, разрабатывала планы, схемы, манипулировала, противоречила, убеждала, сражалась, выигрывала, порицала. Но что касается будущего Шарлотты… Она говорила себе, что будущее Шарлотты в руках самой Шарлотты.
Ив прошла в конец темной комнаты. В изголовье узкой кровати среди груды подушек в цветных наволочках устроилась миссис Тигги-Винкл. Ив рассеянно взяла в руки пушистую игрушку и запустила пальцы в ее густой косматый мех, присела на кровать, потом прилегла среди подушек, все еще держа в руках миссис Тигги-Винкл. Она думала.
Ей не следовало тогда оставлять ребенка. Она поняла это в тот самый момент, когда врач воскликнула: «Ах, что за прелестная девочка!» — и положила измазанное кровью, теплое, барахтающееся существо ей на грудь, а потом прерывающимся от волнения голосом произнесла: «Я хорошо знаю, что чувствуешь в такой момент — у меня своих трое». И все, кто был в комнате — а казалось, что их несколько десятков — начали говорить что-то подобающее моменту о прекрасном мгновении, о чуде рождения новой жизни, о счастье благополучно произвести на свет здоровенькую, отлично сложенную и громко орущую девочку. Чудесно, изумительно, замечательно, восхитительно, невероятно, потрясающе… Никогда еще всего за пять минут Ив не слышала столько хвалебных эпитетов по отношению к событию, терзавшему ее тело в течение двадцативосьмичасовой агонии, после которой в ней осталось лишь желание покоя, тишины и, прежде всего, одиночества.
Ей хотелось крикнуть: «Уберите ее, избавьте меня от нее!» Она чувствовала, что теряет самообладание. Эти слова рвались наружу, поднимаясь от кончиков пальцев к губам. Но она была из тех женщин, которые даже в самых крайних ситуациях помнят о необходимости сохранять свой имидж. Поэтому она дотронулась рукой до головки, потом до плечиков визжащего младенца и одарила зрителей лучезарной улыбкой. Чтобы, когда придет время и бульварные газеты начнут жадно копаться в ее прошлом в поисках лакомых кусочков, способных помешать ее восхождению к власти, они ничего не смогли бы получить от тех, кто присутствовал при появлении на свет Шарлотты.
Обнаружив, что беременна, она размышляла над возможностью сделать аборт. Однажды, стоя в толпе пассажиров переполненного вагона метро на Бейкерлу-лайн, она прочитала туманное рекламное объявление, наклеенное на оконное стекло: «Центр по охране здоровья женщины в Лембете: у вас есть выбор», и подумала, не совершить ли ей короткую поездку в южный Лондон и тем самым избежать нескончаемых трудностей, которые беременность внесет в ее жизнь. Можно было записаться на прием под чужим именем. Она даже подумала, как можно для этого случая изменить внешность и сымитировать акцент. Но потом отвергла эту идею, как истеричные выдумки женщины, обусловленные гормональными расстройствами. «Не принимай поспешных решений, — сказала она себе. — Обдумай каждый вариант и прикинь, к чему каждый путь может привести».
Когда она обдумала все возможности, то поняла, что единственно безопасный путь — это родить ребенка и оставить его у себя. Аборт мог
быть легко использован против нее в будущем, когда она будет преподносить себя как убежденного поборника нерушимости семейных уз. Другой возможностью было бы отдать ребенка на усыновление, но в этом случае ей не удалось бы воспользоваться в предвыборной кампании имиджем «работающей матери, такой же, как многие из вас», а она уже строила такие планы. Можно было бы также надеяться на выкидыш, но Господь наградил ее отменным здоровьем, и все ее органы были в отличном рабочем состоянии. И, кроме того, факт выкидыша в ее биографии мог породить ненужные пересуды и сомнения относительно ее будущего: не сделала ли она — будущая мать-одиночка — чего-нибудь такого, чтобы спровоцировать выкидыш? Не связано ли это с наркотиками, алкоголем или еще какими-то сомнительными действиями, которые нужно было бы расследовать. А сомнения всегда пагубны для политика.Первоначально она собиралась сохранить имя отца в секрете от всех, включая и самого отца. Но неожиданная встреча с Лаксфордом через пять месяцев после Блэкпула положила конец ее намерению. Дэнис был не дурак. Она заметила, как его взгляд пробежал по ее фигуре и остановился на лице, и сразу поняла, к какому выводу он пришел. Она извинилась перед членом парламента, чьим мнением в тот момент интересовалась для «Телеграф», ушла в лобби для депутатов, принялась писать там записку другому члену парламента и уже при готовилась опустить ее в соответствующую ячейку, когда перед ней оказался Лаксфорд.
— По-моему, нам надо пойти выпить по чашечке кофе, — сказал он тогда.
— Не думаю, — ответила она. Он взял ее за локоть. — Может, ты просто поместишь объявление в газетах, Дэнис?
Не глядя на десятки снующих рядом людей, он отпустил ее руку.
— Мне очень жаль, — произнес он.
— Не сомневаюсь, — ответила она.
Ивелин дала ему понять, что его вмешательство в жизнь их ребенка никогда не будет приветствоваться. И, если не считать одного телефонного разговора через месяц после рождения Шарлотты, когда он безуспешно попытался обсудить с ней «финансовые вопросы» своего участия в воспитании дочери, больше он не отваживался вмешиваться в их жизнь. Несколько раз она допускала такую возможность. Сначала, когда баллотировалась в парламент. Потом — когда вскоре после этого вышла замуж. Но, поскольку он этого не сделал и прошло уже много лет, она решила, что свободна. «Мы никогда не сможем освободиться от своего прошлого», — подумала Ив в темной комнате Шарлотты. И еще раз она призналась себе — ей не следовало рожать ребенка.
Она повернулась на бок. Подложила под подбородок миссис Тигги-Винкл. Подтянула к себе ноги и сделала глубокий вдох. От плюшевого ежика слегка пахло арахисовым маслом. Тем самым, про которое она сотни раз твердила Шарлотте, чтобы та не ела его в спальне. Опять Шарлотта ее не послушала? Испачкала дорогую игрушку — покупку из «Селфридж», несмотря на запрет матери. Ив наклонилась к ежику, зарылась лицом в ставший жестким мех и несколько раз быстро подозрительно нюхнула. Определенно, он пахнет…
— Ив! — послышались его быстрые шаги по комнате. Ив ощутила на плече его руку. — Не надо. Не надо так — одной, — муж пытался повернуть ее к себе лицом. Потом, почувствовав, как напряглось ее тело, проговорил: — Разреши мне помочь тебе, Ив.
Она была благодарна темноте и ежику, в шерсти которого можно спрятать лицо.
— Я думала, ты спишь, — сказала она.
Кровать прогнулась под его тяжестью, когда он сел на край. Склонившись, он прижался к ней всем телом и обхватил ее руками.
— Прости меня, — тихо проговорил он, и она почувствовала тепло его дыхания на своей шее.
— За что?
— За то, что сорвался.
Она слышала, с каким напряжением он произнес эти слова. Она пыталась придумать, как объяснить ему, что ее не нужно успокаивать, особенно, если это дается ему такой дорогой ценой, но не сумела.
— Я был не готов, — продолжал он. — Я не думал, что все так кончится, — он сжал ее руки, державшие ежика. — Господи, Ив! У меня даже при одном ее имени такое чувство, будто я падаю в бездонный колодец.