В деревне
Шрифт:
И, высказав это, она через всю горницу прошла к печи и уселась возле нее, чтобы смотреть на всех нас. Сложила на груди руки и теперь — это было очевидно — ожидала, что родственники поймут ее как надо: ей нет нужды никуда уходить на ночь глядя, она у себя дома, может быть впервые с тех пор, как сюда пришла, она осознала это полностью. И родня, похоже, правильно ее поняла.
Однако на этом не кончилось, Зефа вдруг спросила:
— А что Гечевка? Во второй раз замуж не выйдет?
Воцарилось молчание, требовавшее ответа. Топлечка глядела на всех по очереди и ждала.
— Да, выйдет, — процедил сквозь зубы Рудл, — ради детей…
— А мне в могилу ложиться? Да?
И опять она переводила свой взгляд с одного на другого и ждала.
Первой не выдержала двоюродная
— Так, выходит, правда, — вскочила она, — мы не ошиблись! Вот ты какая, только ты можешь быть такой бесстыдной! Рудл, чего ты сидишь и ждешь? Пошли!
В чем заключалась правда и почему они не ошиблись — здесь было что-то свое, родственное, — этого она не сказала. В горницу разом вошли обе ее дочери, и она замолчала. Рудл встал, и вид у него был такой, словно Топлечка лишила его последней радости в жизни. Он не стал ни о чем спрашивать, схватил шляпу, выругался и сказал:
— И такое услышать под родной крышей… Мы еще потолкуем, Зефа! Спокойной ночи.
Топлечка ничего не ответила на это. Но зато где-то на улице закричала Хана. Она завопила, будто сошла с ума, умоляя тетку подождать ее, Хану, христа ради, потому что ей нечего делать дома и она пойдет с ними.
— Ух, и это наша мать! Вот чего нам, убогим сиротам, довелось дождаться…
Она вбежала в дом за Туникой, но та никуда не хотела уходить и только рыдала.
— Уходите, все уходите! — выгоняла нас Топлечка, сама не двигаясь с места.
Я выкатился из горницы; уже в сенях я услышал последние проклятия Ханы, поспешавшей за семейством Рудла, и вдруг почувствовал, что кто-то стоит у меня за спиной. Оглянувшись, я увидел Тунику.
— А ты нас не бросишь, Южек? — спросила она, вытирая глаза. — Пожалуйста, не уходи! Мне так страшно…
Она стояла передо мной, жалкая и беспомощная, какой я никогда не видел ее, и по сей день не могу сказать, что помешало мне обнять ее и прижать к себе. Тогда бы, наверное, все иначе обернулось. Но что-то помешало. Она дрожала, глаза ее тревожно блестели, и вся она была воплощенные страх и мольба. Или я боялся Топлечки, сидевшей в горнице у печи, или думал, что в такой день нехорошо ее трогать. И поэтому единственное, что я сделал, — это скорее простонал, нежели сказал:
— Ты иди спать, Туника, не уйду я, сегодня наверняка не уйду. Не бойся ничего, Туника.
Ее обрадовали эти мои слова, она вдруг схватила меня я а руку, сжала ее и, повернувшись, стремглав бросилась в кухню и дальше по ступенькам к себе.
Я ушел в заднюю комнату и только начал раздеваться, только сбросил фартук, как раздался громкий, слышный во всем доме, и, наверное, у Туники тоже, голос Зефы:
— Южек, поди сюда, поешь, ты ничего не ел, да и не выпил ни капли!
Я откликнулся, потому что меня в самом деле томила жажда, и вышел к ней. Выпил стакан, а когда Зефа велела мне сесть, я и присел. Я принялся доедать то, что оставалось на столе, потому что голод пришел сам собой. И хотя я сидел спиной к печи и к двери, я словно видел каждое ее движение, каждый ее жест, все, что она делала. Она вышла в сени, потом вернулась, закрыла и заперла дверь, заглянула в кухню, кликнула Тунику — хотела выяснить, уснула ли та, и, вновь вернувшись в горницу, опустилась на скамью у стола, налила стакан вина, выпила, предложила мне и отошла к печи. Я понял, что она начала раздеваться. Я слышал, как она снимала обувь. Развязала на голове черный шелковый платок, аккуратно сложила его, сняла черную юбку, переступая с ноги на ногу, расстегнула кофту, потом подошла к кровати, раскрыла ее, сложила одежду и со вздохом легла.
Я поднялся и пошел к двери, не взглянув на нее.
— Южек, Южек, мне страшно, — раздалось у меня за спиной.
Я остановился, на миг вспомнилась Туника, но тут же мысль о ней исчезла, подхваченная быстриной. Зефа громко спросила:
— Тебе постелить в горнице — у печки?
Я вышел, проглотив слюну.
Уже у себя в комнатке я услышал, как она встала и принялась устраивать мне постель возле печи.
Долго сидел я на своей кровати, потом встал — Туника теперь наверняка спала — и вышел в сени. В горнице горел свет. Я потушил
его и, когда направился к печи, к своей постели, услышал, как зашуршал соломенный тюфяк, услышал громкий вздох и призыв Топлечки:— Южек!
Голос звучал нетерпеливо, властно и, я бы сказал, повелительно.
И опять наступили ночи, в которых не было времени ни для воспоминаний об усопшем, ни для раздумий о Тунике.
VII
Вот так и получилось, что не ушел я домой, на хозяйство Хедлов, а остался на земле Топлеков, у Топлечек, а точнее — у Топлечки, у старой Зефы. Хана, столь неожиданно покинувшая дом, судя по всему, не собиралась скоро возвращаться; неделю спустя после своего побега, когда еще было время одуматься и прийти в себя, она прислала одну из дочерей Рудла за какими-то своими гребенками и передниками, теплыми шалями, платьями и обувью. Со слезами Туника собрала ее вещички, а Топлечка, вернувшись из церкви, выбранила Тунику и отвесила ей пощечину, а через день-другой, видно приняв решение, заявила:
— Чтоб ноги ее в доме больше не было, вот мой сказ.
Это было сказано для меня и для Туники, а также для всех, кто приходил к нам и затевал разговор либо о Хане, либо о домашних делах.
— Сама справлюсь, пусть не беспокоятся! Если до сих пор управлялась, когда с ним забот было по горло, управлюсь и дальше. Это счастье, что нам Южек помогает, о господи!
— Ну и держи его при себе! — отвечал кто-нибудь, не имевший понятия о том, что происходит на самом деле, а она подхватывала:
— Я б и держала, если б могла. Молодые ребята что молодые бычки…
— Ну еще чего! — возражали люди. — У тебя две дочки, какая-нибудь да приглянется.
— Эх, — вздыхала Топлечка, давая понять, как нелегко ей говорить о дочерях, и поясняла: — Слишком уж они молодые.
А кум или кто иной ответствовал:
— Подрастут, за одну ночь поднимутся выше твоей головы, сама не увидишь как, ха-ха-ха!
И кум или кто иной не мог удержаться, чтобы не подмигнуть или не засмеяться во весь голос.
— Ну, поглядим, поглядим!
Топлечка на это старалась отвечать кратко, как только могла.
Очевидно было, что она без особой охоты слушала о том, что дочерей скоро выдавать замуж. И люди стали обращать на это внимание, я сам слышал однажды, как Муркец у Плоя скалил зубы, рассуждая о Топлечке.
— Святое причастие, а не баба, погляди, когда от мессы идет! Так и пышет румянцем. Хана ее дурака сваляла, что из дому ушла, старая мужика себе найдет, тогда девка увидит, почем фунт лиха. Эх, до чего же глупа девка, и это ей отольется. — И Мурко, или, как его окрестили, Муркец, потому что ростом он вышел нормальному человеку по пояс, отыскал меня своими мышиными глазками, ткнул пальцем, словно хотел что-то показать в окне, и воскликнул, как будто предостерегая:
— Ты, Хедл, берегись, пока у тебя с ней чисто. Потом, парень, каяться будет поздно! Никакие слезы тут не помогут. Отца у тебя нет, чтоб научить, потому не обижайся на меня, я видишь ли… хи… хи.
Он умолк, провел раскрытой ладонью по лицу, будто вытирая его, и тем оборвал самого себя, подавленный нахлынувшими воспоминаниями или печалью.
В корчме народу сидело немного, только мужики, однако скоро появилась хозяйка, в дверях встала одна из ее дочерей. Я хотел показать, мол, меня все это ничуть не касается, попытался даже улыбнуться, потому что люди на меня уже поглядывали, и вдруг почувствовал, что не могу сладить с собой и кровь приливает к голове. Я испытывал такое чувство, будто меня привязали к пушке, и длилось это несколько долгих мгновений, пока Муркец не завел свое «видишь ли», это означало, что он вспомнил собственную судьбу и взялся оплакивать самого себя — теперь уж мужики над ним стали посмеиваться. Подождали, пока он утрется, и начали наперебой уговаривать, чтоб рассказал, если не им, то молодому парню, как у него с бабами вышло. Муркец еще несколько раз вытер ладонью щеки, как будто тем самым вызывая в памяти воспоминания, и принялся рассказывать старую историю о том, как охмурила его дочка хозяина, у которого он служил в батраках.