Укушенная
Шрифт:
Он отрывает мои руки от неё, но я сбрасываю его с себя легким толчком. Он пятится назад, спотыкаясь о неровности дороги. Чуть не падает. Мне всё равно. Когда он спохватывается, я скалю на него зубы:
— Я. Обещала.
— Превращение уже началось, — говорит парень папе. Он снова щелкает циферблатом своих часов. — Время на исходе.
Папа пристально смотрит на меня, его лицо бледнеет с каждой секундой. Его взгляд опускается на мою талию, на кровь, запятнавшую разрезы на майке, которую я одолжила у Селесты. Я смотрю на неё, лежащую у меня на коленях, на папино лицо, на парня
— Я не оставлю её. Она заслуживает большего, чем… что бы то ни было.
Папа снова плачет, и я ненавижу этот звук. Я даже ненавижу слабость за его поникшими и трясущимися плечами.
— Позволь мне пойти с ней, — пытается папа.
Парень качает головой, засовывая мой нож в карман вслед за часами.
— Это не наш закон, человек.
— К чёрту ваши законы!
Кричать — неправильно, и папа это знает. Люди возле внедорожника мгновенно устремляются вперёд. Они двигаются так, словно состоят из лавы и пара. Жидкий жар и опасность.
— Время вышло, — командует парень. — Каков твой выбор?
Взяв себя в руки, разгладив сначала рубашку, а затем и значок, папа говорит:
— Помоги мне схватить её.
Я вздрагиваю.
Они одновременно тянутся ко мне, отрывая моё тело от тела Селесты, но я сопротивляюсь. Папа легко отстраняется, но парень — я не могу от него отбиться. Его рука сжимается на моём плече, как кандалы, и он тащит меня прочь, будто я лёгкая, как перышко.
— Это моя подруга, — шиплю я. — Отпусти меня!
— Ты не в своём уме, но это пройдёт. Или нет, и ты умрёшь, — хрипло говорит он. — С этого момента ты принадлежишь двору Королевы Волков.
Это не имеет смысла, ни слова, слетающие с его губ, ни цвет его глаз. Меняется, становится ярче. Его зрачки горят.
— Папа? — зову я. — Папа, помоги мне! Заставь их остановиться!
Мой отец стоит совершенно неподвижно. Раздаётся звонок его рации, и один из его коллег спрашивает:
— Руфус, вы справляетесь с аварией?
Согнув колени, с мокрыми от слёз глазами, я молча умоляю его, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, помоги мне. Но папа нажимает на кнопку, чтобы ответить, и говорит:
— Конечно. Сейчас приведу всё в порядок.
Парень распахивает дверцу внедорожника и, не задумываясь, запихивает меня внутрь.
Вот тогда-то я и понимаю, что по-настоящему одинока.
Двери закрываются с глухим стуком, и я прижимаю руку к стеклу, когда внедорожник отъезжает от места происшествия. Кровь Селесты размазывается по стеклу, искажая остальную часть острова. Раскрашиваю всё в алый цвет, пока машина скорой помощи, полицейская машина и мой собственный отец не исчезают из виду. Селеста исчезает вместе с ними.
Слёзы застилают мне глаза, как яд, мешающий видеть. Я крепко зажмуриваюсь, резко втягивая воздух. Рёбра сгибаются вместе с ним — сгибаются, а не ломаются и не трескаются. Я подавляю стон. Не знаю,
что со мной не так, но я также не могу заставить себя беспокоиться. Не о боли, не о жаре, от которого кипят мои вены, не о каплях пота, стекающих с моего лба. Я снова провожу рукой по стеклу.— Будет ещё хуже, — говорит мужчина слева от меня, его голос груб, как песок, а бледная кожа блестит на фоне странной серой туники. У него тоже горящие жёлтые глаза.
Я вздрагиваю. Так что, возможно, я не совсем одинока.
Отодвигаясь от окна, я чуть не сталкиваюсь с ним ногами. Он сидит на кожаном сиденье рядом со мной в идеальной позе, морщины на его коже выглядят почти тонкими по своей природе. Будто это всего лишь плод воображения, наложенный на странную реальность вечной молодости. Может, он и старше, но всё ещё кажется молодым.
— Боль, — уточняет он, поджав губы. — Твоё превращение уже началось
Слова повторяются те же, что произнёс парень, но я их не понимаю.
— Превращение?
— В оборотня, — говорит он просто, будто обсуждает погоду. — Всё начинается с укуса, если только ты не волк с рождения, — он поглаживает кончики своих заострённых ногтей. — Укус определяет степень твоего превращения. Небольшой укус проявится повышением температуры или, возможно, перепадами настроения. В конце концов и то, и другое одолеет тебя. Голод разрушит твой мозг, лишит тебя всех остальных чувств, и ты наверняка убьёшь даже самого близкого человека. Твоего отца, — говорит он, подчёркнуто кивая. — Но ты пострадала. Превращение сломает то, что ещё не сломалось, а затем, вероятно, сломает и тебя.
Я пристально смотрю на него. Он опускает стекло, нажимая кнопку, и позволяет горячему воздуху взъерошить его каштановые волосы, прежде чем откинуться на подголовник. Его золотистые глаза сужаются, когда он обращается к остальным в машине.
— Сегодня вечером не было необходимости в насилии. Наша Королева больше не потерпит такой катастрофы.
Водитель, сидящий впереди нас, немедленно соглашается, но его голос звучит приглушённо для моих ушей. В словах мужчины, сидящего рядом со мной, есть что-то знакомое. Что-то, что глубоко ранит.
Такой аварии. Насилия. Твоё превращение.
Всё начинается с укуса.
Оборотень.
Я провожу рукой по бедру, обнаруживая дюжину дырочек в своей плоти. Меня тошнит.
— Вы сумасшедшие. Вы все сумасшедшие.
У меня галлюцинации. Вся эта ночь была сплошным кошмаром. С минуты на минуту я проснусь и увижу, что Селеста тычет в меня лакричной вишней посреди кинотеатра. Мы посмеёмся, и она отвезёт нас домой, и мне больше никогда не придётся думать ни об одном из этих ужасов.
— Если ты считаешь нас ненормальными, кем, скажи на милость, ты считаешь себя? — мужчина бросает на меня взгляд, его взгляд падает на мои раны. У него изо рта растут два клыка, длинные и острые. Неестественные. Невероятные.
Я отшатываюсь от него.
Проснись. Проснись. Проснись.
Но я не просыпаюсь.
Я не сплю.
Я задыхаюсь, не в силах усидеть на месте, глядя, как в этих клыках отражаются красные и жёлтые огни светофора. Это невозможно. Всё это не должно быть реальным.