Укушенная
Шрифт:
Я не понимаю, что происходит и почему, но злобное рычание пронзает ночь, и мы бросаемся на тротуар, шлёпая сандалиями по бетону. Кто-нибудь найдёт нас. Или это сон. Или… Мои мысли сменяются вспышками надежды и страха, когда я ускоряю шаг и тащу Селесту за собой. Почти волоку её тело. Мы сможем выбраться из этого. Мы сможем найти помощь и выжить.
Она теряет сандалию, чуть не спотыкается и падает, когда та отлетает позади нас.
— Чёрт, — шепчет она. Её рука в моей становится влажной и выскальзывает из моей хватки, но я хватаю её за запястье и ставлю на ноги.
— Продолжай бежать, — говорю я между вдохами. — Не останавливайся. Кто-нибудь
Её босые ноги еще больше замедляют наш темп, но я стараюсь двигаться как можно быстрее. Я думаю о тренировке по волейболу. Каждое утро за два часа до школы. Я бегаю по корту кругами, пока у меня не начинают болеть лёгкие, и я подумываю о том, чтобы всё бросить и присоединиться к школьному книжному клубу. Просто так. Мы бежим, и мы бежим. Невозможно остановиться. Мимо полосы супермаркета, заправки и…
О, чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.
За заправки крадётся второй волк, чуть поменьше того, что был позади нас. Глаза кроваво-красные. Он скалит зубы из тёмного переулка и начинает действовать.
Нет, Боже, нет.
— Шевелись, — приказываю я. Думать больше не о чем, есть только действие. Селеста фыркает, всхлипывая между каждым вдохом. Я знаю, что она плачет. Я плачу. Но мы не можем остановиться.
Это какой-то чёртов кошмар.
Второй волк начинает бежать рядом с нами, и я открываю свой швейцарский армейский нож. Держу его так, словно это наш единственный спасательный круг.
Селеста начинает хромать, но не сдаётся. Я не сдаюсь. Мы уворачиваемся от первого волка, сворачивая на дорогу. Я молюсь, чтобы кто-нибудь проехал по улице. Кто угодно. Мы кричим. Взывая о помощи, о милосердии. Обо всём. Никто не отвечает на наши молитвы.
Улицы остаются пустыми, даже слишком тихими. Слишком заброшенными. Это какая-то дурацкая шутка. Должно быть так.
А потом Селеста спотыкается, и моё сердце останавливается.
Она падает, взвыв от боли, и я стараюсь не оглядываться, поднимая её на ноги. Но она неустойчива. Она не может встать.
— Ванесса, — кричит Селеста с дороги. — Ванесса, я не могу…
— Можешь, — говорю я, ощущая вкус соли на губах. Слёзы. Мои.
— Я не могу, — из её босой ступни торчит осколок стекла. Из раны сочится кровь, капая на землю. Позади нас — слишком близко — раздаётся горячий выдох и рычание. Она не может бежать. Больше нет. Совсем.
— Ты должна уйти, — она вырывает свою руку из моей. Синие волосы прилипают к её щекам, к глазам. Она выглядит дикой, обезумевшей, когда толкает меня. Раз, другой. — Уходи, тупая идиотка! Убирайся отсюда.
— Я не…
На этот раз она бросает меня вперёд, толкая с такой силой, что сама падает на колени с очередным пронзительным криком. Я отшатываюсь назад и приземляюсь на задницу, а волк позади нас совершает ещё один прыжок.
Он падает на землю прямо перед Селестой.
В последний раз, когда я вижу её лицо, она кричит, чтобы я вставала и бежала. Её рот приоткрыт. Глаза широко раскрыты. А я… я не могу пошевелиться. В этот момент пространство поглощает время, и я оказываюсь в бесконечной петле ада на Земле. Прежде чем я успеваю вздохнуть, волк разрывает ей шею. Кровь сочится. Затем хлещет фонтаном.
Кровь Селесты.
Я сжимаю пальцами холодный металл. Нет. Нет, нет, нет.
Я сказала, что не оставлю её. Я обещала.
Мысли ускользают от меня, рассудок и реальность покидают разум. Я обещала.
— Отвали! — я делаю выпад с ножом в руке и вонзаю его волку между рёбер, хватаясь за его мех, чтобы использовать
его как рычаг. Он визжит. Печальный, жалкий звук. Хорошо. Я наслаждаюсь им. Оглядываюсь посмотреть, наслаждается ли Селеста тоже.Но она обмякла и тонет в собственной крови. Скрюченная, как тряпичная кукла, в луже алого. Её вид заставляет меня остановиться. Он заставляет меня всхлипывать.
Волк трясётся, толкая меня вперёд-назад, будто я нахожусь в эпицентре торнадо. При каждом резком толчке его перекатывающиеся мышцы оставляют на моей коже синяки, но я не могу… не могу отпустить его. Нож почти выпадает из моей руки, но я сжимаю его крепче. Восстанови контроль. Ради Селесты.
Я снова вонзаю нож в волка, на этот раз глубже. Выворачиваю лезвие так, что становится больно. Так, что он калечит.
— Отвали. От. Неё! — я вонзаю свой нож в его бок, и волк рычит. Но я не боюсь. Теперь я другой человек. Тот, кто наводит ужас. Тот, кто контролирует ситуацию.
Я хочу убить его. Мне нужно убить его. И это всё исправит.
Это должно всё исправить.
Прежде чем у меня появляется шанс, второй волк выскакивает из тени, хватает меня своими челюстями и… и кусает.
Я кричу от мгновенного взрыва боли.
Мои рёбра ломаются между его зубами, его клыки разрывают плоть на моей талии. Я чувствую, что таю. Будто меня бросили в открытое пламя, и я сгораю заживо. Я вырываюсь, пытаюсь выцарапать ему глаз ногтями. Пробую оторвать его челюсти от моей кожи. Это больно. Больно, и я сейчас умру. Я снова кричу. Громче. Пока у меня не начинает болеть горло и не отказывают лёгкие. Укус ощущается как укол иглы, как бритва, как кинжал, достаточно острый, чтобы очистить мякоть от кожуры, как апельсин.
Волк, кажется, доволен. Он медленно открывает пасть и опускает меня на землю. Прямо рядом с тем, что раньше было Селестой. Рыдание разрывает мне грудь. Боль от укуса уступает место слабой пульсации разбитого сердца.
Едва различимая груда кожи, костей и волос безвольно лежит на земле в море крови, в изуродованном теле моей лучшей подруги.
Моя Полярная звезда. Взорвалась.
Моё созвездие. Погасло.
Всё, что осталось, — синие волосы. Синие и красные, и красные, и красные.
Внезапно я перестаю обращать внимание на волков. И не важно, что они скрываются из виду. Я слышу, как на расстоянии хрустят и перестраиваются их кости. Я вцепляюсь пальцами в землю, медленно подтягиваюсь к ней, дюйм за дюймом, пока не оказываюсь с ней на коленях.
Я обещала, что не уйду, и поэтому я не уйду.
Я нахожу телефон Селесты в луже её крови и звоню своему отцу.
Ему требуется меньше пятнадцати минут, чтобы прислать патрульную машину и скорую. Беспокойная — мне плохо, я теряю сознание и меня трясёт — я смотрю, как проходит время на её мобильном, и смотрю на нашу фотографию на заднем плане. Она лижет меня в щеку. Я смеюсь. Мы в середине седьмого учебного года, класс геометрии в кадре, так что её волосы больше бирюзовые, чем голубые, и у меня — тупая чёлка, которая выглядят как арт-проект, пошло не так, но она отказалась изменить заставку в течение последних четырёх лет, потому что она говорит, что она самая счастливая, что могла у нас быть.