Чтение онлайн

Облегчённо вздыхаю и понимаю, что если бы не Мигель, Дрон бы умер. Мигель спас его. Что бы он ни говорил, именно Мигель его спас.

Неожиданно Мигель встаёт, но я хватаю его за руку.

— Ты куда? — прищурившись, спрашиваю его.

— Хм, хотел налить тебе бокал воды и принести полотенце. Мне пришлось тебя сильно намочить, ты долго не просыпалась, — отвечает он.

Я даже не чувствую влаги на себе. Я чувствую лишь страх.

— Ты не собираешься в Европу? — уточняю я.

— Нет, — смеётся Мигель, — что мне там делать? Мой дом здесь.

— И паспорт ты не делал новый?

— Раэлия, это странные вопросы, и я подозреваю, что ты проверяешь мои намерения и сравниваешь их со своим кошмаром. Но ты должна понимать, что если я был в твоём кошмаре, то это был не я, а ты и твоя проекция. Я же никуда не собираюсь уходить, уезжать или бежать. Это не в моих правилах, — твёрдо говорит он.

Он прав.

— Хорошо.

Забираюсь обратно на диван и провожу ладонью по мокрому лицу. Мигель протягивает мне сначала полотенце, и я вытираюсь, а затем бокал с водой. Выпиваю залпом и ставлю бокал на пол.

— Я разбудила тебя? — спрашиваю его.

— Нет, я не спал. Читал. Не мог уснуть.

Бросаю взгляд на часы, висящие на стене, и хмурюсь.

— Через полтора часа тебе идти в спортзал, а потом на работу.

— Спортзал сегодня пропущу, не то настроение. Хочешь, я помогу тебе дойти до кровати?

— Я не инвалид, — огрызаюсь я.

— Хорошо. Тогда я вернусь к чтению книги, раз не нужен тебе, — Мигель пожимает плечами и направляется

к креслу.

Вот оно. Мигель повторил свои же слова из моего кошмара.

— Ты мне нужен, — выпаливаю я. — Всегда.

Мигель бросает на меня мягкий взгляд и улыбается мне.

— Хорошо. Скажешь мне, если тебе что-то будет нужно.

— Полежи со мной.

Мигель улыбается шире и кладёт книгу обратно. Он выключает торшер в гостиной, и я беру его за руку. Я должна… должна дать ему информацию, которую он ждёт. Должна. Отец чуть не убил Дрона. В моём сне Мигель был мёртв и уже не впервые, это значит, он стал мне, и правда, дорог. И я хочу, чтобы он всё понял обо мне и не строил иллюзий. А как же тогда мне быть? Как быть, если я превращаюсь в грёбаную истеричку, когда думаю о том, что Мигель может просто уйти и жить дальше без меня? Я не хочу его отпускать. Он, блять, мой. Я первая его нашла и хрен кому-то отдам. У меня в жизни не было подобных эмоций к человеку, таких чувств… они так отличаются от всего, что я знаю. Они живые и мягкие, нежные и порой даже охренеть какие робкие. Но это всё моё. И пока есть время, то я не могу упустить его, я должна использовать это время, чтобы потом жить, хотя бы дышать воспоминаниями.

Устроившись в руках Мигеля, сворачиваюсь клубочком и утыкаюсь ему в грудь. Так хорошо и спокойно рядом с ним.

— Мигель?

— Да?

— Ты, правда, считаешь, что… эм… жертва не виновата в причинах насилия? — осторожно спрашиваю его.

— Мне сейчас сложно ответить, ведь есть манипуляторы, есть агрессоры, есть жертвы, есть разное поведение людей и, конечно, есть провокация. Но я уверен, что ты была не виновата в том, что с тобой случилось.

Поднимаю голову и в темноте чувствую его серьёзный взгляд, обращённый на меня. Я не вижу его глаз, не вижу, какие мысли проносятся в его голове, но чувствую, и это самое главное для меня. Я чувствую себя в безопасности. В этой темноте. В этом мраке. В этой ночи. Я чувствую себя на свету рядом с Мигелем.

— Мне было тринадцать, когда моя жизнь банально изменилась на «до» и «после». Я не помню ни дня без того, чтобы моя мать не была пьяной. Не помню ни одного дня, чтобы родители не ругались, не дрались и не орали друг на друга, чтобы мама не рыдала и не сбегала с очередным мужчиной. Я не помню ни одного дня, чтобы наша семья была нормальной. Я была привязана к маме. Она позволяла быть мне собой рядом с ней. Ей я была интересна, как человек. Мама постоянно делилась со мной своими чувствами, слезами и болью. Она говорила, что отец — тиран, да я это и сама видела. Но я всё же любила отца, пусть он и наказывал Роко без причины. Особенно меня злило то, когда Роко отвечал за воровство мамы. Она продавала вещи, чтобы купить себе что-то, хотя денег было всегда много, папа ни в чём нам не отказывал, никогда. Тогда ещё я не знала, чем занимается мой отец и кем работает. Я просто знала, что он крутой и опасный, и всё. Кажется, что маме не нравилось, что я всё же улыбаюсь папе, когда он приносит мне подарки или просто играет со мной в бассейне. Иногда мы вместе играли, он, я и Роко. Мама была слишком пьяна для таких развлечений. Но однажды я не могла уснуть, точнее, спала, но потом проснулась от криков матери и отца. Я пыталась уснуть, но вышла из спальни, когда мама начала что-то бить. Грохот стоял ужасный. Это были рождественские каникулы. Мама кричала на отца, обзывала и говорила, как она его ненавидит. Она много плохого о нём говорила. Двери в их спальню были открыты, и я подглядела. Мама расцарапала лицо отца, он пытался уйти, но она швыряла в него вещи, и тогда он достал пистолет, направив на неё. Мама не угомонилась, она орала, требуя убить её, потому что она не остановится. Мне стало так страшно, когда отец замахнулся на неё, и я забежала в спальню, закрыла собой маму и попросила его не бить её. Тогда мама вцепилась в меня и начала плакать, умоляя не трогать хотя бы меня, я же девочка. Таким злым я никогда не видела отца. Я описалась от страха. Мне было тринадцать. Я описалась от страха, думая, что он сейчас меня побьёт, как бил Роко и маму. Но отец ушёл. Это был последний раз, когда я видела его в своей жизни «до».

Замолкаю, облизывая губы и так ярко вижу лицо папы. Я помню, как он побледнел и отшатнулся, когда я описалась. Он увидел пятно на моих пижамных штанах и убежал. А мама убеждала меня, что я всё сделала правильно, но теперь я в огромной опасности.

— Отец так и не вернулся до окончания каникул. Мы провели Рождество и Новый год без него. И это, мне казалось, лучшим временем в моей жизни. Мама пила меньше, Роко был с нами, мы гуляли, ходили по магазинам и были на ярмарке. Мы украшали ёлку, пели и танцевали, нам было так хорошо. Я поняла, что без отца нам лучше. Это поняли все мы. Мои каникулы закончились, и я поехала в школу. Я ходила в закрытую школу, меня забирали только на каникулах. Иногда даже во время каникул я не возвращалась домой, а летела куда-нибудь отдыхать вместе с Роко, нянями и охраной. Я пробыла в школе пару недель, перед тем как мы с классом отправились в кемпинг на четыре дня. Это была поездка в заповедник, в котором можно было понаблюдать за вылуплением из яиц какой-то разновидности птиц, о которых мы должны были подготовить доклад. Я уже не помню. Но я запомнила момент, когда мне и ещё нескольким девочкам не хватило места в автобусе. К нам приставили кураторов, которые должны были быть с нами. С одним из них я и поехала, это был учитель химии. Он всегда был доброжелателен ко мне и улыбчив, но я заметила, что он явно едет не туда, куда мы должны были. Я спросила его об этом, он лишь ответил, что меня ждёт мама. Она попросила привезти меня к ней на эти четыре дня и подготовила справку о том, что мне нездоровится, и якобы я осталась в школе. И он, действительно, привёз меня к маме, она ждала меня. Я была так рада увидеть её. Мы сели в машину и поехали куда-то. Я задремала, а когда проснулась, мы всё ещё ехали. Я начала спрашивать её, куда мы едем, будет ли с нами Роко, но она вела себя странно. Сейчас я понимаю, что она была сильно пьяна и под кайфом. Она смеялась, говорила мне, что я не достанусь ему, и мы начнём новую жизнь в Европе. У неё уже всё готово. Мы улетим сегодня, спрячемся, и отец нас не найдёт. А когда у нас всё будет хорошо, мы заберём и Роко.

— Вот что ты видела в кошмаре.

— Да. Я видела тебя на месте мамы. Ты пил водку, как и она, вёл себя неадекватно.

— И что было дальше? Что сделала твоя мама?

— Ничего. Она ничего не успела сделать, только напугала меня. Она гнала машину на огромной скорости, кричала и била меня, чтобы я заткнулась, а потом смеялась и была снова милой. Её настроение скакало, пока нас не обнаружили. Нас окружили чёрные тонированные машины, и она снова начала бить меня рукой, обвиняя в том, что я сообщила о её планах отцу. Я абсолютно ничего не понимала и была безумно напугана, когда мы чуть не разбились. Машина остановилась, и маму за волосы вытащили из неё. Меня никто не трогал, потому что я забилась в углубление около сиденья. Но мама сказала им, этим людям, что я там, и лучше меня забрать вместе с ней, больше денег получат. Я не верила своим ушам. Я не верила, что мама сдала меня, и меня тоже вытащили из машины. Я ничего не могла особо сделать, потому что меня усыпили. Очнулась я в клетке. В настоящей клетке с металлическими прутьями, разделённой колючей и плотной проволокой на две камеры, для меня и мамы. Было очень темно. Света нигде не было. Я начала кричать, бить по прутьям и звать на помощь. Тогда я услышала голос мамы, она была рядом, и у неё было похмелье. Она снова и снова обвиняла меня в том, что я подставила, предала и сдала

её. Но я ничего не делала. Я просто была в школе и поехала в кемпинг, чтобы наблюдать за вылуплением птенцов. В клетке был лишь матрас и два ведра, одно с водой, другое пустое, чтобы я использовала его, как туалет. Не знаю, сколько прошло времени до того момента, когда к нам спустилось трое мужчин. Они поставили нам еду: один кусок чёрного хлеба и куриный бульон. Затем сказали, что чем дольше мы здесь, тем дороже стоим. Им нужны только деньги. Если мы будем вести себя хорошо, то мы останемся живы. Это бизнес, ничего личного.

Мигель мягко гладит меня по спине, позволяя дышать хотя бы сейчас. Возвращаться в тот ад это самое ужасное, что может быть для меня. Но я должна идти дальше в темноту.

— Первое время нас кормили одним и тем же. Хлеб и куриный бульон. Испражнялись мы в ведро, а мылись ледяной водой. В клетках было очень сыро и воняло, мама не могла успокоиться, она кричала и предлагала им сделку. Но никто её не слушал. Мы сидели в темноте, а она всё не затыкалась. Она всё говорила и говорила гадости про отца. Она рассказывала, кто он такой, что делает, как это делает, и всё это сопровождалось истерическим смехом, как у умалишённой. Я была рада, когда она отключалась, и наступала тишина. Медленно мы обе сходили с ума. Я начала считать месяцы по менструальному циклу. Никто, конечно, мне не дал ни прокладок, ни возможности помыться. Кровь воняла. Испражнения воняли. Мы воняли. Прошёл месяц, но за нами никто не пришёл. Иногда мне казалось, что это чистилище, и уже я умерла. Я думала, что хуже и быть не может, но могло. Впервые слабый и жёлтый свет включился над маминой камерой. Я видела всё. К ней спустились несколько мужчин. Они вошли в камеру и были пьяны. Двое из них открыли мою камеру, и я начала кричать от страха, как и мама орала, чтобы её не трогали, ведь они портят товар. Но они были пьяны. Им было всё равно. Они схватили меня, и я думала, что меня ждёт насилие. Нет. Этого не случилось. Они заставили меня смотреть, как шестеро крупных мужчин трахают мою мать. Они смеялись, а меня тошнило. Они ржали мне в уши, держа меня и заставляя смотреть. Мне было очень страшно и больно за маму, это продолжалось целую вечность, но потом… в какой-то момент я уже даже не особо соображала, всё изменилось. Мама больше не кричала, не плакала, не визжала, не дралась, она наслаждалась. Мигель, она наслаждалась, представляешь? Сначала я не могла в это поверить, думала, что это моё воображение разыгралось, и я ошиблась. Но это повторилось и в следующий раз, а потом в следующий раз. Их было шестеро, а то и больше, и она стала их шлюхой. Я видела всё. Я видела, как она с удовольствием сосёт каждый грязный член. Я видела, как они трахают её в разных позах. Я видела, как она вычищала их члены от дерьма, как пила их мочу, и жрала их дерьмо, и я выражаюсь не фигурально. Это так и было. Я видела, она слизывала сперму и кончала. В первый раз мне повезло, я отключилась ещё до того, как могла бы сойти с ума от ощущения грязи и мерзости.

— Боже мой, Раэлия. Тебе было тринадцать. Тринадцать лет. Боже мой, — бормочет Мигель.

— Да. Когда я очнулась, то мама была чистой. Видимо, ей дали возможность нормально помыться. Мне нет. Они делали всё, чтобы я видела их и то, во что они превратили мою маму. Я кричала на неё, ругалась с ней и обвиняла её в том, что она предала отца и меня. Я видела это всё иначе. Она же сдалась им. Она стала их подстилкой. И тогда она мне ответила, что каждый сам за себя в этой жизни. Если не можешь быть сильной, используй свою слабость с умом. Мама напомнила мне, что она чистая и хорошо поела, а я грязная, вонючая и питаюсь раз в день кусочком хлеба и бульоном. Она советовала мне поучиться у неё, как получать удовольствие даже от насилия, от таких условий и от самой жизни. Надо брать от неё всё. Она снова смеялась. Она опять была такой, какой я её помнила. Пьяной и расслабленной. Это повторялось постоянно. Каждый день к ней приходили разные мужчины, иногда группами, иногда по одному или двое, и она с удовольствием трахалась с ними. Меня уже не заставляли смотреть. Я закрывала уши и пела какие-то песенки, пыталась вспоминать таблицу умножения, чтобы хотя бы как-то отвлечься. Но иногда я просыпалась от стонов удовольствия мамы. Я настолько физически ослабла, что у меня не хватало сил даже на то, чтобы закрыть себе уши, и приходилось слушать. А также она рассказывала им всё про отца. Я просила её заткнуться, замолчать, но она лишь отворачивалась, как делала это сотню раз, когда отец обвинял в воровстве Роко, а не её, и брат отвечал за это. Я считала, что мама просто сходит с ума, как и я. Прошло три месяца с того момента, как нас заточили в клетку. Секс стал частью моей жизни. Я уже даже на это не реагировала. Иногда мужчины приходили в мою камеру и размахивали перед моим носом своими членами, дрочили и обливали меня своей спермой. В такие моменты я вспоминала слова отца о том, что я просто слабая девчонка, не могу постоять за себя и совершенно бесполезна. Это так и было. Я не могла себя защитить даже от зрительного насилия. Меня тошнило, рвало, а мама сказала привыкать, потому что это то, что ждёт меня с отцом. Я стану его шлюхой, которую он будет отдавать всем, кому захочет ради своей выгоды. Как он поступил и с ней, а она его любила. Сильно любила. В те месяцы я сошла с ума. Я казалась себе помешанной или мёртвой. Не важно. Я умоляла, чтобы папа поскорее нашёл нас. Я ещё так удивлялась тому, почему он до сих пор не пришёл за нами, не защитил нас, как обещал. Но мама смеялась над моими просьбами и говорила, что это он с нами сделал. Он решил избавиться от нас. Это был он. Он заказал нас обеих. Это по его приказу мы находились там. Она говорила и говорила, доказывала мне, что отец разозлился на нас и понял, что мы лишние. Так он избавляется от всех. Три месяца он не приходил за нами и даже не искал нас. Никого не было. Никому мы не были нужны и, конечно, я ей верю, до сих пор верю. Отец мог нас найти очень быстро, только он заказал не меня, а маму. Он решил избавиться от неё, но что-то пошло не так, и эти ублюдки решили нажиться на нас, это моё предположение.

— Как же ты выбралась? Он же узнал, что ты была там вместе с матерью, верно?

— Не сразу. День за днём, неделя за неделей всё было таким монотонным. Я заболела и отчасти выздоровела. Я сильно похудела из-за такого рациона всего лишь один раз в день. Вонь впиталась в мою кожу, как и грязь. Однажды я проснулась, и снова всё изменилось. Нам начали оставлять слабый свет над маминой камерой, так было удобнее трахать её и наблюдать за ней. Мамы там не оказалось. Я испугалась и подумала, что маму убили, забрали, или отец спас только её, а меня бросил. Но потом она вернулась. Она была в новой одежде, точнее, в нижнем белье и сказала мне, что беременна от одного из них. Я и сама удивлялась, почему у неё нет месячных, когда у меня они были регулярно на протяжении этих месяцев. Она была беременна. Она подозвала меня, и я подошла к её клетке. Она показала мне лезвие. Самое обычное лезвие для старого бритвенного станка. Лезвие. Она сказала, что это её путь к свободе, и я должна сделать то же самое. Должна следовать за ней, потому что она не может позволить, чтобы я досталась отцу. Я уже не соображала. Я физически была слишком слаба, чтобы убедить её в чём-то другом. Я лишь кивнула. Но её разозлило и взбесило моё безразличие. Она начала орать на меня, обвиняя во всём и приплетая отца. А я просто чувствовала себя плохо и отвернулась. Она требовала, чтобы я смотрела на неё, иначе она не вытащит меня отсюда. И я посмотрела. Она улыбнулась и последнее, что она сказала: «Вот что твой отец сделал со мной. И то, что ты будешь делать с другими. Живи с этим». Она проглотила лезвие у меня на глазах. Я закричала от страха. Я начала бить ладонями по шипам, которые рвали мою кожу до крови. Слёзы застилали мне глаза, а лезвие прорвало гортань мамы, и она упала. Я орала так громко, что сорвала голос. Кровь хлюпала в мамином рту. Она смотрела на меня глазами, полными ненависти и презрения. Её тело трясло, кровь растекалась вокруг неё, а я кричала. На мой крик сбежались мужчины и открыли клетку. Мама уже была мертва. Они разозлились, а я продолжала орать. Один из них посмотрел на меня и сказал, что я буду следующей, если буду себя плохо вести. Они не убрали труп мамы, а просто ушли.