Тщеславие
Шрифт:
Дымки от костра вдруг стали белыми, превратились в плотный белый цвет, потом вдруг отступили и уже повисли над ним плотной завесой. "Как потолок" мелькнуло у него. И ведь странно, что мы иногда и не догадываемся, что догадки - они и есть реальность... Потом белое рассеялось и костерок оказался совсем без дыма - только жар под легким ветерком сиял ярко, и он понял, что пора положить толстые ветки - из-за хребта, словно обломав об острые его края свой бок, появилась наполовину стертая луна. Сергей положил поудобней тяжелые ветки, прикинул - не будет ли ему жарко от костра, если займутся все ветки, нет, вроде не должно, и, увидев, что ветки загораются, заснул. Рассвет заставил его повернуться в спальнике - солнце светило в глаза, но до того, как поспать еще пару часов, он сложил края длинных веток на середину костра - пусть погорят - спокойнее спать, и уснул еще. В восемь утра он встал и не удивился, что выспался: он знал по опыту, что сон в горах, на чистом воздухе - это не в городе и не в квартире - хватает шести часов, чтобы выспаться. Все, отметил он. Ночь прошла без страха, без дивов и виев, на душе было спокойно, а не муторно, как бывало дома в ночи тревог. Он допил чай - кипятить новый будет у реки - для этого у него есть специальная кружка с проволокой, чтобы прикрепить над костром, - зальет термос, если пойдет выше, по самому хребту - наиболее удобный путь. В Барфи он заходить не будет - для этого ему пришлось бы спускаться в ущелье и потом подниматься вверх в кишлак. Но что ему там делать? Будут угощать. Надо будет ночевать. А у него было еще время и он надеялся, что еще поохотится, чем, сам отчетливо не осознавая, смягчал результат экспериментов над самим собой.
Нет, покоя теперь нет нигде, даже высоко в горах. Вот внизу по ущелью пополз в какой-то кишлак "АН-2". Все-таки интересно без мотора идти выше самолета. А вот прямо над ним пошел на Москву "ИЛ-18". Утренний рейс. Кажется 695. Но потом было долгое одиночество - только птицы кружили над ущельем - орлы, наверное, и шелестел ветер, пробуя на крепость угловатые камни на скальных выступах. Ему не хотелось проводить еще одну ночь в горах, но думалось, что может быть там, выше, ему удастся кого-нибудь подстрелить, и он шел вверх, пока не дошел до вершины, с которой словно рваная накидка из карбаса, стекала неровными краями наледь, из под нее струилась вода и было странно, что прямо под снег уходила нежная и густая, словно газонная травка. Он обошел эту вершину (наверное, под три тысячи с хвостиком - снеговая линия здесь где-то около четырех с лишним - этот снег до июля растет и будет зеленеть до сентября, когда на вершину может лечь новый снег. Или до октября. Но чтобы рассчитывать на какой-то успех в охоте, надо было спуститься ниже, к тропам, воде, деревьям, кореньям, и, возможно, редким орехам под деревьями. Он так и сделал. И совсем недалеко от снежной вершины, чья снежная шапка уже истончалась, уже готовилась из белой стать зеленой, он нашел добротную стоянку чабанов. Они еще не дошли сюда из долины, но почти сложенный из камней закуток у скалы был просторным, удобным. Сергей снова заготовил дров, попутно осмотрев тропы. Но трудно было отличить чисто звериные от тех, что оставили овцы и козы из отар. Он отдыхал, думал. И вторая ночь прошла куда спокойней, чем первая. Он уснул намного раньше и проснулся, когда костер совсем прогорел. Итак, все ясно - с ружьем на просторе не было того чувства тревоги и даже страха, что посещали его дома, хотя это же самое ружье и висело чуть ли не на виду - на гвозде, вбитом в верхнюю боковую стенку шифоньера.
Он пошел вниз, туда, откуда пришел
– артисту несли на могилу цветы. Хотя - какие они артисты? Одно хорошо - привыкают к риску и не знают, когда - прыжок (кувырок или что там еще) - последний. Сергей уже не видел винта самолета, а тела они укрыли брезентом, и ему все не давала покоя маленькая прядь волос одной из девушек, видных из-под брезента. Он сидел так, что вынужден был все время смотреть на тела - в кабине он был один - спасатели остались на завале искать последнюю девушку, и хотя он не боялся покойников (как-то в споре с одним товарищем, когда речь зашла о том, что их коллеге надо помочь забрать из морга тело отца и тот начал говорить, что боится морга, боится покойников, Сергей бросил: пустое. "Как пустое? удивился коллега. Мертвый же!". И Сергей, когда хотел осадить, сам не зная откуда, брал острые и беспощадные слова: "Консервы все это... Для червей... "Коллега смутился и замолк, а Сергей поехал еще с двумя сотрудниками и безо всяких проблем решили дело с покойным, тем более, что около морга, как выяснилось, кормилось немало народу и за червонец тело могли хоть домой отнести), но сейчас он знал, что ночью эта прядь будет все время маячить перед ним, что не уснет, не поможет ни элениум, ни бутылка вина. Он еще с работы созвонился с Ольгой - знал, что при случае она выручит, приедет - с ней он не раз коротал тяжкие вечера, а чтобы она ни о чем не догадывалась, они прилично врезали, слушали музыку и он вовсю пытался острить. Но Ольга понимала, что у него что-то случилось, тихонечко шутила и ласково трепала что попадется под руки. Она ночевала у него целых три дня, пока он не уехал в командировку, а, вернувшись, сменил кадру.
... Мягкое и женское... Вот так, это кажется, облако коснулось его, почти неслышно приподняло бок (зачем?
– он же уже прилетел и не собирается больше парить над горами!), потом сразу перенесло его в гости к Залатовым. Он редко бывал у них в гостях, но бывал. Тоже из околокультурного мира семья - сам хозяин работал на студии инженером, а его жена (?) была балериной второго плана в театре оперы и балета. Лиля сменила другую жену у Залатова заслуженную артистку республики Марьям, Сергей плохо знал причины разрыва Залатова с первой (?) женой, но догадывался, что у Марьям было много скелетов в шкафах, иные из них оживали, приходили на спектакли с цветами, а в силу почти всеобщего своего вхождения в мир богемы, имели свободный доступ к гримерным и даже банкетам после премьер. Сергей не знал, что ли Марьям слишком часто ставила ему рожки, то ли старалась оградить Залатова от своего театрального окружения, но пару раз, когда он бывал в гостях у Залатова (давай зайдем к нему - может, там сегодня есть новые кадры, предлагал иногда тот же Роберт. Кадры иногда попадались - балерины из кордебалета легко шли на контакты с режиссерами и журналистами, писателями и драматургами. Ха-ха!
– какие титулы, - отметил про себя Сергей). Роберт таскался с одной довольно долго - по понятиям театральной среды его пассия была неотразима, но Роберт, бросив ее, сказал Сергею: "Ну ее на...! Сухая, как вобла. Разве это баба - в сорок три килограмма?". В тот вечер у Залатовых в гостях были две подруги Марьям - они не изменили дому после развода (?) с Залатовым, и та же Лиля бывала здесь вместе с ними и как бы естественно заменила исчезнувшую Марьям. Сергей знал обеих девушек: такие же калибровочки из кордебалета, какую себе выдернул в свое время Роберт. Ну, может, на сто пятьдесят грамм тяжелее или легче. Отбор. От Залатовых он ушел с Надей - двадцатилетней очаровашкой, ему было искренне весело от многих наивных представлений о мире и жизни Нади (ну что с нее возьмешь - все образование - несколько лет в хореографической школе при театре под руководством властной и надменной первой народной артистки СССР, получившей звание, наверное, за то, что в сороковом не упала с пуантов на глазах грозного и доброго Политбюро. Он смеялся, спрашивая ее по дороге: "Нет, Надя, честно?
– Земля держится на трех китах или трех слонах?". Она смеялась и отвечала, что так далеко от дома не отходила жалкая провинциалка - она еще не знает даже, что до Москвы - всего пять часов лету! "А куда мы идем?" - поинтересовалась Надя. "Мы никуда не идем. Мы сейчас поедем". Он остановил такси и легко сломил ее сопротивление, сказав, что они должны побывать еще в одних гостях. Уже у дверей его квартиры Надя начала догадываться, то они идут к нему, занервничала и сказала: "Я не пойду! Что вы! Нельзя!". Он легонько прижал ее к себе и сказал: "Не шуми!
– Соседи выйдут. А от тебя мне нужна маленькая помощь. Ты - моя маленькая большая Надежда. Большая. Поняла?". Они вошли в дом и уже через минуту на столе сияла бутылка Мусаласа - Надя с удивлением посмотрела на незнакомую бутылку (Сергею недавно презентовал один из друзей, побывавших в Ташкенте). Сергей сказал: "Вот видишь - у вас, мадемуазель, неподдельный интерес. У меня, надо сказать, тоже. Но сей напиток мне неизвестен. Хочу попробовать".
– "Я не буду пить".
– Надя знала, зачем пьют в компании с мужчиной". Да что вы, синьора! У меня и в мыслях нет предлагать Вам незнакомый продукт! Просто сегодня истек контрольный срок хранения в доме этой бутылки, а я боюсь один продегустировать ее - мне нужен свидетель, который бы констатировать смерть, вызвал "Скорую" и вообще обрядил меня в погребальные одежды". С этими словами он ткрыл бутылку, налил себе в фужер вина и чуть меньше - ей. "Я же сказала - пить не буду".
– "Пусть стоит", он улыбнулся фразе находчивого Валико из повести Фазилия Искандера, - и был уверен, что она не устоит, попробует, и не только попробует, а допробует до конца - Муссалас, он знал, настоящее женское вино - приятное и сладкое, не Хванчкара, конечно, но Хванчкару даже он всего один раз пил в Тбилиси на каком-то там комсомольском семинаре. Поднимая бокал, улыбнулся ей: "Я просто не могу не выпить за свою очаровательную спутницу (ну что скрывать - Надя была настолько отшлифована годами репетиций, что никакая похвальба не была бы лишней. И притягательна юной свежестью и незатасканностью. Не то, что Марьям - прошедшая и Рим, и Крым. И даже родившая от одного из сожителей, на что послав ее ухода горько указывал по пьяни Залатов: "Да я же ее, суку, с ребенком взял!" - в смысле - не оценила героического поступка, когда в кордебалете штук сорок бездетных и моложе. "Но все пить не буду - это непристойно. Вы простите меня? За глоток. В Вашу честь? "Она улыбнулась, он отпил глоток вина и сказал: "Если это яд - я согласен от него умереть! Но Вам - не советую. Давайте я лучше вам заварю кофе". Она пришла с ним на кухню и была удивлена, как аккуратно и чисто у него - знала бы, что он терпеть не мог даже вкось положенной на столе ложки. "Это она еще не видала спальни" - отметил Сергей.
– Сколько он помнит, бабы балдели от белоснежных простыней, пуховых одеял (достали ребята по блату, ковра на полу) из всех искусств - самое доходное - кино, (радиоприемнику с дистанционным управлением, бра над изголовьем) сколько ночей оно горело, когда его нервы шалили и не удавалось их успокоить даже двойной дозой элениума. Женщины, конечно, знали, зачем они идут к Сергею, но некоторые, при виде этой спальни вели себя настолько необычно, что Сергей потом стал даже наблюдать как какая из них реагирует на уют и чистоту. Одна, кажется, это была Галка, когда он ввел ее в спальню, ахнула: "Дай я сама разберу постель!". Лицо ее сияло, она попросила, чтобы он отвернулся, быстро разделась, нырнула под одеяло и позвала сама: "Ну, давай скорей!". А Наргис, чудная мулатка, все сопротивлялась, он почти внес ее в спальню, опустил на пол, и та, увидев все вокруг себя, сразу обмякла - словно сама спальня, любовное ложе - все такое чистое и уютное, словно передавали ей свыше приказ, что вот такая обстановка требует от женщины соглашаться сразу - лучше не бывает. Уже потом. После первой серии, некоторые спрашивали, кто это ему так чисто стирает? Он ответил: "Да в микрорайоне прачечная!".
– "Ну да, - ответила ему одна из подруг.
– В прачечных так не стирают. И тем более - не крахмалят". Сергей ответил: "Секрет фирмы". Хотя весь секрет был в том, что он отдавал знакомой в прачечной белье и рубашки без квитанций - платил ей наличными - ну на пару рублей дороже, а когда получал гонорар, покупал хороший шоколад или даже торт. Игра стоила свеч - все бывало постирано и выглажено в тот же день. И даже больше: иногда он знал, что задержится - оставлял Нине ключ и та даже перестилала ему постель. Нина была намного старше его, он только ограничился тем, что поцеловал ее в щечку и купил ей в тот день (точнее, на следующий) духи "Фиджи", чем привел ее в восторг - она потом долго не хотела брать денег за стирку, но он объяснил ей - что это подарок к ее дню рождения, и на деловые отношения это не распространяется. Не мог же он объяснить ей и порыва благодарности, и что этот порыв в те дни был подкреплен двумя сумасшедшими суммами - тысячью и тысячью шестисот рублей за дикторский текст и сценарий для местного гения.
Надя пила кофе, а он, как старый и опытный солдат, потихонечку цедил вино - нельзя было пугать крошку желанием опустошить бутылку. Потом он сказал ей: "Вот столечко - он показал, сколько капель он отхлебнул попробуй. Узнаешь вкус". Она попробовала - чего боятся нескольких капель! (Валико уговаривал своего собеседника выпить всего стакан вина. Но тут была девушка, а не корреспондент из Тбилиси). Сергей и не заметил, как Надя еще раз попробовала Мусолас. "Нравится? От него не запьянеешь. Это же десертное вино. Всего - одиннадцать градусов. Даже пиво бывает крепче "Надя тихонько цедила Муссалас, он включил музыку, предложил ей потанцевать "Я не умею", - смеясь ответила она ион понял, что Надя почти "созрела" что от спальни их отделяет не так много времени. Он ответил ей шутливо: "Ну, я опытный балетмейстер. Чему-чему, а танго обучить могу". Они начали танцевать, и Надя шепнула ему на ухо: "Не обольщайтесь - я видела "опытных" балетмейстеров...". Он глянул на нее сверху - щечки ее горели, талия почти не чувствовалась в руке. Он прижал ее к себе плотнее и почувствовал, что она - очень женственна, несмотря на свою худобу. Роберту, видимо, одна худоба и доставалась. Надя чуточку отстранилась от него, и он тут же продолжил ее жест: "Давайте по капельке Мусаласса выпьем". Она отказалась от Масуаласса, он предложил ей кофе, шутя спросил, не много ли ей кофе, но она не знала анекдота про незадачливого мужа и не среагировала. Что же делать дальше? Схватить ее и унести на постель? Еще потанцевать? Судя по всему, пить она больше не будет и вряд ли разогреется до нужной кондиции. Но решение подсказала сама Надя: "Мне пора. Можно вызвать такси? Отсюда мне ехать неудобно - нужно пересаживаться. А сейчас автобусы уже вряд ли ходят". Он сказал, что можно остаться и у него, что он ляжет на диване, но Надя отвергла эту идею почти со страхом: "Что вы! Мама меня убьет! Я никогда не ночевала в чужих домах. Даже у подруг". Сергей понял, что отказ ее - не игра. Но, может, она клюнет на спальню? Он предложил ей совершить экскурсию по квартире. Но она уже все видела - кроме ванной и спальни. Она удивилась никелю и импортной плитке в ванной, но наотрез отказалась идти в спальню, словно чувствуя подвох. Тогда он сказал ей (успокоить ее - я не подлец и не заманиваю в спальню: что делать - пришлось прибегать к такому приему, раз сорвалось привычное: "Я тебя оставлю одну - мне надо вынести ведро, а то вдруг утром просплю - а там - кажурки от арбуза. Ты сама здесь похозяйничай". Он ушел и вернувшись, по ее глазам хотел определить, была ли она в спальне. Нет, не была. И на его вопрос, ответила, что нет манеры без хозяев шастать по комнатам.
В такси он понял, что приглашать ее к себе в гости больше не имеет смысла - повторять сценарий - глупо, с вином она крайне осторожна: наверное, тоже боится мамы. А сегодняшние два глотка Мусаласса наверняка перебиты крепким кофе. Пока машина стояла и ожидала его, он успел запомнить ее номер телефона и дня через два предложил ей поехать за город на озеро. В понедельник день отдохновения от станка и спектаклей в театре, он по благовидным предлогом вышел в три часа из конторы и скоро они катили на маршрутке прямо до озера. Там было тихо и пустынно. Те, кто приедет после работы, еще довыполняли свои проценты. Было всего несколько небольших групп пацанов довольно далеко друг от друга. Надя была хороша, ну прямо Дюймовочка. И держалась просто. И своей фигурой он не поразил ее: балеруны ребята что надо - у многих фигуры - хоть на выставку. Он баловался с нею вводе, ей было приятно, что он плавает не как топор (замечательная штука в спорте ОФП - бассейн был обязательной частью сборников, и он прилично выучился плавать и вольным стилем и брасом. Не поддавался только этот хитроумный дельфин. Да он и не нужен был ему). Они лежали на чистом речном песке - его подвозили от реки, чей горный шум был еще уловим здесь, и он, глядя ей в лицо, сказал: "Надя! Если ты с трех раз не угадаешь, что я сейчас задумал (он достал из куртки ручку и написал в блокноте задуманное), то мы поженимся". Она не удивилась шутке, но и не приняла это как нечто нереальное. Все три ее варианта: покататься на лодке, поесть шашлык в ресторане и пойти завтра в гости к Залатовым - провалились.
Он открыл записку. Там было написано: давай поженимся. Она рассмеялась, как ловко он надурил ее, но Сергей сказал, что он - не шутит. Надя улыбнулась: "Но так же не бывает...".– "А как бывает?".
– Вздохи на скамейке, походы в кино, поцелуи у подъезда..." - он убивал ее смелым вскрытием банальностей и стереотипов. "Но нужна любовь...". Сергей тут же хотел сказать ей: "Лили, посмотрите, какие у меня красивые глаза. Я вам нравлюсь, м-м?", но понял, что говорить об этом не следует и к тому же сразу возникло это ущелье, что совсем недалеко отсюда, Земма, ее тепло, ему на мгновение стало совсем не по себе, он знал: еще секунды Земмы в нем - и он встанет, оденется и, ничего не объясняя Наде, уйдет, будет тупо сидеть сначала в маршрутке, потом троллейбусе, потом думать, где бы сегодня врезать как следует, кого из старых кадров дернуть к себе домой на ночь - одному после самим же вызванных воспоминаний о Земме лучше было не оставаться. Но оказалась умницей Надя он потом часто тепло и искренне нежно благодарил ее за эти минуты - то иногда приголубит, то купит цветы, то просто поносит на руках по комнате. Она сказала, касаясь его пальцев своей крохотной ручкой: "Не подумайте, Сережа, что я - тупица. Я ведь понимаю, что я вам - нравлюсь. Но так приятно, что женщине говорят, что любят ее, когда предлагают жениться. Но раз так легло... Я согласна. Только при условии: до загса вы мне скажите эти слова... Хоп?". Он удивился ее такту - она давала ему время на подготовку, возможно, на репетицию. Он встал, легко поднял ее с земли, прижался к ее щеке и нежно шепнул на ушко: "Я люблю тебя, моя умница!" - и поцеловал еще раз. Она повернула к нему лицо и так нежно коснулась его губ своими, что рассыпала все представления о жарких поцелуях в засос при объяснении в любви и принятии судьбоносных решений. Он потом еще не раз убедится, как не банально и не театрально она буде поступать в разных ситуациях, как смело будет решать непростые вопросы. Собственно, с этого и началось. Она спросила: "А как с родителями?". Ему пришлось объяснить, что с родителями, по самым разным причинам, он не поддерживает горячих отношений, что они разведены уже четверть века, о когда они поженятся, он поставит их в известность. "А - мои?". Это тоже была непростая задача: разница в возрасте была приличной - чуть ли не десять лет и мало ли как могли среагировать родители. Хотя Сергей не выглядел и на тридцать. Он предложил ей простое решение: "Давай зарегистрируемся, а потом им все сообщим".
– "А - свадьба?".
– Надя глянула на него с испугом. Но мы до свадьбы вот так и останемся добрыми друзьями. А свадьба... Ты знаешь, мне все эти пьяные "горькие", застолья кажутся дикостью. Кого и сколько приглашать... Кордебалет? Вес театр? Всех одноклассников?.. По-моему, хватит самых близких родственников и самых близких друзей. (А Роберта - нет. Придется на близких выбирать). Сохранить тайну регистрации оказалось непросто. Ясно было - любая подруга из театра может не удержаться и разнести радостную весть в пят минут по всем этажам. Но они сумели разрешить ту проблему: Надя нашла двух ребят одноклассников, бывших ее друзей, а он буквально накануне регистрации подбил за бутылку одного бывшего журналиста из молодежки, промышляя всего теперь на вольных хлебах и одного из немногих оставшихся у него в редакции знакомых. Они приехали к нему домой вместе со свидетелями, распили несколько бутылок шампанского, поголдели и разъехались довольно поздно. Весь вечер Надя держалась молодцом, смеялась, что он до самого последнего момента не говори ей заветных слов - те, там, на пляже, были уже вроде не в счет, а сказал ей в тот момент, когда они обменялись кольцами. И когда гости ушли, она сказала: "Теперь- наше время?" - и сама увлекла его в спальню. Для него этот момент был скрашен ее радостью, нежностью и каким-то таниством, которого не было в интимных отношениях с другими женщинами. Она чутко прислушивалась к тому, что он делает с ней. А Сергей не хотел быть грубым, тем более, что он обнаружил, что этот воробышек - очень теплый, нежный и уютный, несмотря на свою миниатюрность. Сергей не мог бы точно сказать, какая по счету девственница досталась ему, но что ни одна не вела себя как Надя - это точно. Она только чуть вздрогнула в самый важный момент и выдохнула: "Ну вот - теперь я женщина!" - и почти никак не реагировала на его дальнейшие действия, да он и понимал, что ее отвлекает пусть не сильная - боль. Но в финале она крепко-крепко прижала его к себе и осыпала поцелуями, словно венчая тот высший миг, что дала природа людям. Потом они полежали немного, он гладил ее лицо и голову, временами думая (вполне трезво для мужчины, лежавшего рядом не с одной и не с двумя...), что при всем при том - хоть это и совсем недавно придумано, а регистрация брака налагает особую ответственность перед человеком. Как и венчание. Но не идти же ему в церковь - атеисту и комсомольцу, как, видимо, и ей. Но она вдруг сказала: "А я бы была не против, если бы мы еще и обвинялись". Он засмеялся и сказал: "Тогда поедем в другой город. Здесь нас засекут с далеко идущими последствиями".
Он отвез ее домой - родители ведь ничего не знали, и решили, что утром, в воскресенье, он приедет к ним и они все объявят родителям. У нее не было спектакля в воскресенье (это был день оперного спектакля), потом - законный выходной, так что они решили даже не брать положенные три дня отгула на работе по случаю такого события.
Когда они объявили, что зарегистрировались, родители Нади повели себя по-разному. Теща не выразила никакой радости, и, улучшив минуту, когда Надя убежал в дом (они сидели под виноградником в доме, что находился среди сотен других - летчикам после войны выдали здесь участки, и хотя нынешний тесть уже давно отлетал, работал в аэропорту в технической службе, и тесть мыл под краном огромный арбуз, теща сказала: "А как же, Сережа, с прежней семьей? Не пытайтесь убедить меня, что вы - не женаты. Вам ведь не двадцать лет. И даже - не тридцать". Сергей сказал, что он не был женат и готов предъявить паспорт, но теща только кивнула сокрушенно головой: "Нагулялись".
– она ведь понимала что на мужика с такими данными клюнет практически любая. Сергей ответил: "Да вот все никак не мог выбрать. Сами знаете - какая Надя". Он подыгрывал материнским чувствам - редко какая мать не любит свою дочь, но в данном случае не видел другого способа смикшировать ситуацию. Потом решали как быть со свадьбой. И тут Надя опять оказалась молодцом: "Мама! Пригласить десять человек - не удастся. Тут одних папиных друзей - человек тридцать наберется. Да родственники. Да мои подруги. Самое мало - сто человек надо собирать. Давайте всех поставим в известность, что я вышла замуж в Ташкенте, что там уже все прошло. Мы с Сережей слетаем к его родителям. А потом здесь соберем только самых близких родственников - человек десять".
Так им удалось избежать шумной свадьбы и огромных застолий, в огромном доме им выделили большую комнату, но по существу у них оказалось две дома ее и его. Теща была удивлена, что у него в доме приличная обстановка и очень чисто. Она даже подумала, что это Надя приложила свои руки и совсем потеплела, когда Надя сказала ей, что Сергей сам следит за порядком в доме.
Надя, как он понял, забеременела после их первой близости. Сергей удивлялся сам себе, что в нем появилось теплое чувство. Жили они почти все время у Надиных родителей - мать ни за что не хотела отпускать дочь из дому, да и отец, как понял Сергей, не меньше тещи любил дочь. Квартира стояла закрытой, и он ни разу не позвонил себе привести туда хоть одну девицу, хотя проблем с этим не было. А когда родился сын, они с Надей стали часто приезжать на его квартиру, и чем старше становился сын, тем больше времени он проводил с бабушкой - полной сил и энергии: той не было еще и пятидесяти. Надя давно вышла на работу - говорила, что без театра - ей скучно, а Сергей подтрунивал над ней: мол, считаешь аплодисменты, адресованные солистке, твоими? Надя сопротивлялась и говорила, что есть в балетах номера, когда себя показывает кордебалет и называла сцены из "Жизели" и "Лебединого озера", он, отталкиваясь от своих явных и неявных открытий, подкалывал: "В зале иногда - всего сто человек. А вас на сцене - пятьдесят. Значит, на каждую - два хлопальщика? Не маловато?". Она возражала: что, мол, их не пятьдесят, а гораздо меньше, и тогда он начинал хохотать: три хлопуна - это смысл жизни?
– Просто приятно, - оборонялась она, не зная, что он хочет сказать. Сергей не зря пытал Надю: после того, как они поженились, он стал чаще бывать вместе с нею у некоторых ее подруг, и тем более - у Залатова. Он всегда держал себя в руках, чтобы не врезать как следует, потому что знал после этого может пойти в разнос, выдать кому-нибудь на полную катушку. Он, например, не раз видел, как изменилась Томка. Здесь же, у Залатовых она подцепила красавца Мурика - осетинского красавца, хотя сама ничего особенно из себя не представляла, даже на европейский вкус нос ее был излишне велик и горбат, что Мурику, наверное было совсем безразлично - на Кавказе носатых куда больше, чем аккуратноносых по европейским понятиям. Сергей с самого начала знал, что этот гражданский брак ни к чему не приведет: Мурик наверняка имел и переимел таких Томок, но она, то ли по дури, то ли по наивной расчетливости, решила его привязать и родила ему сына, назвав его, по тупому, ТАМЕРЛАНОМ, не понимая, что ТАМЕРЛАН - это искаженное от Тимура, Тимур - сленг - хромоногий. Но учить грамоте балерин, после азиатской школы прошедших только дрессировку у мастерицы не падать с пуантов (Сергей всегда поражался, как она похожа на старуху из фильма "Ариши-Мал алан", рубя и самодовольную). Все бои за своего Мурика Томка проиграла, кроме одного: ей удалось убедить деда своего сына, что Тамерлан - сын Мурика. Но - и только. Она пожила какое-то время у Мурика, которому семья заранее купила дом, и Мурик, будучи не пальцем делан, знал, что Томка через короткое время сможет аннексировать большую часть дома - когда докажет, что прожила здесь больше года. Мурик уходил к родителям на недели, запирал дом и Томка почти все время жила у себя дома, тем более, что весь подъезд состоял из работников театра (власти, ничего не понимавшие в балете, в разорванном дне - с утра обычные репетиции, потом - перерыв до спектакля - смыть грим, принять душ (дома есть горячая вода или нет - бабушка надвое сказала), потом добираться до этого, самого отдаленного микрорайона. Иногда, если спектакль был большим, директор выделял служебный автобус. Но отцам города (и выше) эти проблемы были неведомы. И Томка просила кого-нибудь из соседей посмотреть за Тамерланчиком, что обычно те и делали: тут многие делали обязанности и помогали прыгающим и орущим в театре чадам следить за детьми. Но зато в выходные Томка уже ничего не могла сделать - лимит на услуги бывал давно исчерпан. И когда они расстались с Муриком, мальчику было уже три года. Ни дома не оставить, ни с собой взять. Подругам Томка объясняла, что сама ушла от Мурика, так как все деньги он тратил на друзей, что все субботы и выходные дом был полон гостей и она должна была не отходить от плиты - все готовить и готовить, бегать по базарам и магазинам. "А на сына ему - совсем наплевать", - говорила она.
– Даже вечер с ним посидеть не может. Ну да, посидит, - усмехался Сергей - в двадцать шесть и при своей восточной красоте, силе и росте. Не Бимболат Ватаев, конечно, но стройнее. Хотя б Имболат, которого Сергей видел на киностудии во время съемок фильмов по Фирдоуси казался ему правнуком того батыра, что сразился насмерть с Пересветом на Куликовом поле. Но Томка злилась на ребенка, иногда называя его самыми оскорбительными словами - мстила ему, что привязал ее к своей руке, к дому, что не пойдешь куда-то на ночь, не останешься на банкет и потом не разулишь к кому-нибудь. Один раз он встретил Томку в главном гастрономе с сыном, которому было уже года четыре. Он перекинулся с ней парой слов и увидел, как красив мальчик - перещеголяет, видимо, отца модель вышла усовершенствованная. От Мурика в мальчике было процентов восемьдесят, еще двадцать - красоты от бога и ничего- от матери. Он сказал: "Растет?", - и не успела улыбка сойти с лица Сергея, как он услыхал злобное от матери: "Лучше бы он сдох! Говорили дуре - сделай аборт. Так нет, родила на свою голову". Сергей быстро с ней расстался - он понимал, что злоба к ребенку исходит не из того, что он мешает ее творчеству (какое там творчество у рядовой кордебалета без перспектив), а от того, что мешает жить в свою сласть, трахаться, когда захочет и там далее. Он был поражен ее звериному инстинкту - жажды наслаждений, необремененности, и понимал, что то положение, где она была поставлена в строй - пусть не солдатский, пусть не в камуфляже и кирзах, а в пачках и на пуантах - все равно же это строй! Да и пачки - чем не камуфляж! Хотя Томка - единственная, кому мешали эти самые цветы любви? Он знал среди своих знакомых таких, кто, родив ребенка, сплавлялся их молодым дедушкам и бабушкам (хорошо, что дедушкам и бабушкам а не в дом малютки, или, еще лучше - в полиэтиленовой мешок и на свалку). О, этот расцвет жизни!
– теперь в городе было уже четыре дома малютки, в которых почти сплошь были сироты при живых родителя. Однако живем! Он думал, что в восточных семьях, из которых практически не было детей в этих разных домах ребенка, каждого холят и пестуют. Но как-то их познакомили со справкой: первое место в стране по детской смертности. Один знакомый, местный, говорил ему: бог дал зубы - даст пищу. В кишлаке он видел толпу детей у одного бригадира - прямо детский сад. Он спросил бригадира, как зовут малыша, который подбежал к ним, когда они вели беседу. Орденоносец и передовик все никак не мог вспомнить имя одного из сыновей и обратился к жене. Та объяснила: этот - Дилшод. Всего в семье оказалось девять мальчиков и четыре девочки. Вот такая любовь.
Его с детских лет мучила и не давала покоя одна мысль: раз мать значит, святое. Все книги, все фильмы об этом. Но в жизни многое было не так. И в его жизни было не так. Потом, уже в университете, он однажды прочитал в "За рубежом" потрясающий материал, как в США воспитывают детей. Исполнилось шестнадцать - давай, милый(ая) катись на все четыре стороны! Где же эта глубинная привязанность? Он знал по себе, что эта самая привязанность может быть, а может и не быть. Как знал и то, что подвергать сомнению эту триаду - мать - отец - дети - никто не позволит. Разве что в Африке. Прочитал в том же "За рубежом", как при рождении сына (если дома у главы семьи был уже один от многочисленных жен), того тут же бросали в реку на съедение крокодилам. Вот тебе и отцовская любовь: важнее не делить клочка земли, который имеет право наследовать только один сын. Так что наши, советские мужья, чей адрес не дом и не улица, просто гуманисты, - не бросают своих сыновей в реку, а просто сбегают и не платят алиментов. Чего Томке надо от Мурика? Сын и ему помеха, как и ей.
Впрочем, прошло не так много времени, чтобы он убедился, что и его Надя как совсем собой разумеющееся воспринимала то, что сын большей частью был у бабашки. Та и сама их баловала, говорила: пока молодые - погуляйте! Кто что понимает под этим словом. Он видел, как не состыковывается его жизнь и уклад с Надиным. Пока он был на работе, она то уезжала на репетицию, то возвращалась. Он приезжал домой - она была в театре. Хорошо еще, что они жили не за сто верст от театра и ее по пути то подвозил театральный автобус, то папа на своей машине - он никогда не отказывал дочери подбросить ее после спектакля домой, тем более, что вместе с Надей в машину садилось еще человек пять точеных штучек - автомобиль сразу превращался в подобие парфюмерного базара, тестю нравилось общество этих воздушных созданий, уж что-то, а надрочочники наверняка начинали функционировать что надо. И командировки. То с концертами к хлопкоробам, то с строителям БАМа, то Нурека, то на Урал, то в Сибирь. Они его тяготили только в той мере, что приходилось оставаться одному и прибегать к помощи элениума. Но он быстро сообразил, что можно ночевать у тестя с тещей - там был сын и Сергей чувствовал, что он может пойти по стопам своего отца, во всю старался, чтобы сын чаще бывал с ним и помнил и любил отца, чтобы они оба любили друг друга. А в некоторые вечера нет худа без добра - о нем вспоминали старые кадры и он убедился, как сладостно с женщиной, если ты ей нравишься и не был с ней в постели года полтора. И его командировки отрывали от дома. Одну он запомнил на всю жизнь. Республика получила места на смотр по оздоровлению детей в Крым. Министр, понимая, что помощнику редко может выпасть лафа с разными поездками, включил его в группу и сказал добродушно: считайте - у вас - японские каникулы: за неделю покупаетесь, позагораете. Стол и кров вам обеспечены, а чтобы не вызывать пересудов - пару раз вместе со всеми посмотрите там разные оздоровительные комплексы.
Сергей и не предполагал, что вместе со всеми другими объектами им придется осмотреть и санаторий для полиэмилитных детей. Ничто не обрадовало его в нем: ни простор палат и корпусов, ни белизна и заботливость персонала о своих пациентах. Самое худшее он увидел утром: из окрестных домов, разными тропками несли к морю на своих спинах, чаще женских, своих беспомощных детей к воде родители. Он видел, как тяжело нести тяжелобольного ребенка женщине, ребенка, который не может сгруппироваться, прильнуть удобнее, отчего тяжесть от скрюченного тельца была еще большей, и он видел, как матери, пересиливая эту перекошенную тяжесть, несли и несли свое дитя к воде, словно морская вода могла восстановить порушенные нервные связи, разогнуть деформированные руки и ноги, тельца... Он сосредоточено курил сигарету, глядя на это человеческое безысходное страдание, думал о Томке, о других, кто просто отказывался от здоровых детей или даже убивал их, выбрасывая на свалку. Пожилая врач сама заговорила с ним: "Тяжело смотреть? Тут каждой матери можно давать звание героини".
– "Откуда они?" - спросил Сергей. "Они лечат детей по курсовкам или если курсовку достать не могут - просто дикарями привозят детей на море. Мы всех их знаем. Как правило, первый раз они попадают к нам по путевке. Но больных детей много, путевок на всех не хватает. Покупают курсовки. Мы их лечим, а все остальное - проживание, питание - за счет семьи... Вон та женщина - видите, ее дочь сейчас пытается с помощью мамы сделать несколько шажков - уже двенадцать лет возит свою Дашеньку к нам. Трижды была по путевке. Остальное - курсовка. Раза три с ними был и отец... Дашеньке уже пятнадцать...". Сергей только мотнул головой от этой странной, почти сюрреалистической картины и подумал, что с ними вот это все документально Феллини - точно ведь подумают, что это - инсценировка - такого, мол, быть не может. Да, много быть не может, чего мы не видели и не знаем.