Тщеславие
Шрифт:
Но Сергея эти слова Жанки не успокоили. Наоборот, он еще раз остро почувствовал, что Земма, не жившая с ним ни оного дня, чувствовала в нем и это качество, которое открыть Любе (и Жанке) потребовалось всего несколько месяцев. Он вначале хотел оправдательно пошутить сам собой, процитировав слова некогда своего кумира: "Лбовная лодка разбилась о быт".Да какой быт с этим как раз все было в порядке: жилье, телефон(ы), холодильник(и), телевизор(ы), стиральные машины, магнитофон(ы), радиоприемник(и) с радиолами - в его и Любином доме была полная экипировка и денег, если не думать о покупках островов, как Федор Иванович, вполне на все хватало. Причина была в нем. И если бы Люба была первой, с кем у него не сложились отношения по его же вине. Итак, он - разрушитель? Собственного счасть? Но что-то другое двигало им в переживаниях с Любой. Не хотелось терять такую женщину? Еще бы - ей молодые адмиралы пиали, предлагая руку и сердце и верность до гробовой доски. Ему очень скоро стало стыдно тех записок, что он рассовал по разным концам квартиры - игра же! Хоть и с переживаниями - но игра. Правда, серьезная. Но от этого она не перестает быть игрой. Актеры на сцене переживая иногда чужие страсти, заигрываются и отдают концы прямо на сцене. А он здесь проигрывал собственную судьбу. Но закончился спектакль, и ему стало стыдно за плохую мизансцену, за плохой текст, сыгранный им с таким вдохновением. Знал же - Люба не клюнет на это. Но вроде - и верил. Когда играл. Теперь этот эпиод стоял среди других постыдных, которые он иногда вспоминал по самым невероятным случаям. Тот же бокс с Робертом. Или как он ненужно улыбался секретарю ЦК комсомола - тогда уже чувствовал, что это холуйство, что оно каким-то образом связано с его притязаниями в творчестве. Может, он ждал таких же подобострастных улыбок, когда он станет знаменитым и снисходительно - добродушно будет взирать на членов всяких там литобъединений? Или, как его вдруг охватил стыд, когда в их поселке дома остались три сестры. Старшей было уже восемнадцать, она присматривала за младшими, пока мать надолго уложили в туберкулезный санаторий. А средняя, его ровесница Милка только поднялась и расцвела: ей еще не было пятнадцати, пацаны не давали ей прохода, а он твердо решил, что Милка будет его. Эротические сны и мечты извели его, он не мог спокойно вспоминать Милку, но не знал, как подступиться к ней - та ни с кем из ребят еще не встречалась, да и в том, далеком пятидесятом, встречи парня с девушкой совсем не подразумевали интимные отношения. Дай бог, если хватало смелости целоваться. А ему в это самое время в тайне от родителей дедушка с бабушкой дали денег на велик. На импортный. Две хрустящих сотенных бумажки. И он был уверен, что бедствовавшие сестры, вернее, одна из них, не откажет за такую бумажку. Велик он купит, но не "диамант", а наш, пензенский, а за другую... Он все выбирал время, как остаться наедине с Милкой и предложить деньги, как сказать, что он за них хочет. Сколько не думал - ничего путного в голову не приходило. Он вертел деньги и так и этак, Милка в нежном девичьем запахе крутилась перед его мысленным взором, но как ей предложить сто рублей и сказать: ты мне за них дай.. Так у него ничего и не получилось, к тому же приехал тогда совсем не старый дедушка и сказал, что рядом с ними в магазине есть "диамант", и что продавец, его знакомый, ждет их. Он поехал с дедом, купил блестящий икраской и никелем немецкий велосипед с тонкими желтооранжевыми и синими линиями на крыльях, с фарой и сеткой на заднем колесе, чтобы под спицы не попадали брюки. Сетку он, конечно, снял - не девчачий же велик, а штанину зажимал прищепкой или булавкой. Купля юного тела Милки не состоялось. Но и годы спустя, он вдруг вспоминал этот эпизод особенно по ночам, перед сном, то даже со вздохом поворачивался с боку на бок - так было стыдно за замышляемую подлость и что только его неопытность тогда помешали предложить Милке за ее милость сто рублей. Интересно, чтоб бы она сказала? Да точно - короткое: дурак. Это он слышал от нее, когда на вечерних гулянках кто-нибудь из пацанов очень рьяно уж и недвусмысленно хотел как у них говорили, помацать ее буфера, она отталкивала вот с этим самым словом. Хотя все девчонки во время игр если вроде невзначай пацаны касались совсем недавно поднявшихся их упругих бугорков, даже делали вид, что ничего не произошло... Но он был хорош... Или, когда очень хочется, то и совершают полые поступки? И он - ничем не лучше других? Еще глупее поступил он в университете, на третьем курсе. Уже с армии он имел неплохой опыт обения с женским полом. А когда стал волейбольной знаменитостью... Сборы пора не только тренировок. И вот как-то к нему подошел молодой мужик, лет тридцати двух - не больше. Попросил посидеть с ним в кафе. Мужик, обычный инженер, рассказал, что у них с женой нет детей. Точно установлено, что виноват он. И вот он предлагает Сергею пожить с его женой месяц - сам инженер возьмет отпуск и уедет из города. Показал фотокарточку жены. Красавица. Двадцать шесть лет. Уже пять лет они женаты. Им очень хочется иметь ребенка. Но из доммалютки брать не хотят - мало ли какая наследственность... Сергей согласился - чего не пожить с красивой женщиной. Он переночевал у нее первую ночь и был всем доволен. Впервые он имел дело с хозяйкой, спокойной и заботливой, с уютом в доме, хорошими потелями и неторопливостью. К утру она сказала: дай бог, чтобы получилось с первого раза! Днем он рассказал Роберту, как провел ночь. Реакция Роберта была быстрой: "Ты что, дурак? Это же будет твой ребенок и будет жить у чужого дяди при родном отце. Нет, старик, если она не схватила - твое счастье. Ребенок - это серьезно. Неужели это тебе непонятно?". Он и сам понимал, что - серьезно. Он больше не поехал по указанному адресу, но позвонил и сказал, что он - передумал. Как выяснилось, на его счастье молодая женщина не забеременела. Но потом он не раз вспоминал этот свой идиотский поступок - и краснел. Да, были случаи, которые лучше не вспоминать. Вот и с этими письмами. Ну расскажи он о них кому-нибудь - засмеют. Подумают - рехнулся. Люба, он знал, из чувства такта никому о его записках, в которых в десятках вариантах обыгрывалось слово Люба и любовь, никому ничего не скажет. Но почему ему тогда было не только стыдно, но и больно? Неужели и полуигра может быть окрашена в естественые краски? Может быть, он не понимал в свое время, что ложное "люблю" - может волновать и самого говорящего, а надуманная ситуация - искренне переживать? Может, литература (да и та же поэзия) должны быть еще сложнее, чем этот "текст-подтекст". Он давно охладел к Хемингуэю и вязкое колдовство Фолкнеровской прозы, длинные
С квартирой устроилось все лучшим образом. Он как чувствовал, что в редакции среди молодых сотрудников найдется кто-то без квариры, снимающий где-то комнату и неизвестно, у каких хозяев. Хотя к журналистам и самые превиредливые относились терпимо - люди около власти. Но все оказалось даже лучше: молодой выпускник из Свердовска ожидал приезда жены, которая в своем вузе аж на месяц позже заканчивала последний курс. Парень понравился Сергею. И за квартиру можно было быть спокойным: это не одним пацанам оставлять игрища и гульбища такие могут устроить, что соседи и милицию вызовут. Он дождался приезда Анюты - нежного голубоглазого существа, рассказал как его разыскать в экстренную квартиру я с вас брать не буду. Просьба одна: соблюдать на борту чистоту и порядок вовремя ликвидировать технические неполадки - и счастливого полета!".
Он позвонил тетке в Кинел и сообщил, что еде в гости. Та обрадовалась: до Кинеля Сергей никогда не доезжал, или переезжал, вернее, перелетал - по пути на Москву. Квартира тети была на четвертом этаже кирпичного дома, на самой окраине городка и в окно был виден военный аэродром, на котором время от времени то взлетали то садились истребители с треугольным крылом. Он уже десять лет не был связан с авиацией, но следил за тем, как растут крылья родины. Смотрел парады. Читал сообщения в прессе. И знал, что эти необычные самолеты - перехватчики "СУ". Иногда в ясном небе раздавались удары грома: Сергей знал, что перехватчики Сухого преодолевают звуковой барьер.
Он обошел за два часа небольшой городок, и кроме огромного сплетения железнодорожных веток на станции, ничего не обнаружил. Он потом еще раз убедится что ведение в настроении дает разный результат. И произошло это очень скоро. Тетя сидела вечером за сочинениями девятиклассников (уже взрослые - по шестнадцать лет, тем более - что на дворе - конец учебного года). Он смотрел телевизор - скоро должна была быть спортивная программа и там должен быть сюжет о бое Кассиуса Клея с претендентом на звание чемпиона мира в тяжелом весе. Тетя отвлекла его: "Смотри, Сережа! Может, я - отстала, но кое-что в современной молодежи меня настораживает. Вот мы писали сочинение на вольную тему: "Мое село". Я думала, что каждый напишет о работе своих родителей, о ферме, о рыбхозе, о комбайнерах. Но многих труд не интересует. Не всех, но многих. Вот на, почитай это сочинение". Сергей взял тетрадь и по почерку сразу понял, что сочинение принадлежит девушке: почерк был четким и красивым, что редко бывает у ребят, тем более - в эпоху шариковых ручек. И точно: на тетради он прочел: Зинаида Купарина. 9 "а". Сочинение не содержало никакого плана - в отличие от его времени (еще и двадцати лет не прошло, как он писал эти сочинения про разные образы, расписывая в пане чуть ли не детали костюмов героев). А тут: "Мое село". И все. Он с первой строки проникся уважением к неизвестной шестнадцатилетней Зине. Сочинение начиналось так: "Если говорить по правилам, то место, где я живу, называется не село, а учхоз. Не знаю, кто придумал такое название для большого села - это ведь скучное и канцелярское название: учхоз. Может быть, дяденьки и тетеньки, которые живут в Куйбышеве, когда планировали перенести сюда учебное хозяйство из города, не учли, что помимо студентов и преподавателей здесь живут еще и обычные люди. Жить в учхозе - это все равно, что жить в амбарной книге. Неужели нельзя было придумать селу красивое название и писать, скажем, так: село Ладное, а в нем - учхоз. Приехали хоть бы раз начальники из Куйбышева и поговорили с людьми. Посмотрели бы на наше село. Погуляли по окрестностям. Какие широкие и ровные улицы в нашем учхозе, аккуратные дома и дворы - ни одного покосившегося забора. Огороды, хоть и небольшие, тщательно ухоженные. В каждом дворе разные деревья, причем, в каждом дворе они расположены по-своему и выглядят так, будто пришли в гости и встали небольшими группками, ожидая, пока выйдет из дому хозяин и они попреветствуют его - скромно, вежливо, по-доброму. Но если признаться, мне больше всего нравятся ветлы, что растут за селом, почти по берегу нашей речки Кинель. Они, словно городские красавицы с разными пышными прическами, сделанными искусными мастерами. Ветлы по праву первыми встречают вас, когда вы идете в реке. А за ними - смешавшись друг с другом, зеленой ватагой бегут они на взгорок, за которым, в зеленом обрамлении течет наша уютная и теплая речка - Кинель. Это - настоящая сельская река. На ней нет пароходов и "ракет", но она довольно широкая, и переплыть ее не так просто. А на другой стороне, там, где кончается лес, видны ровные ряды яблоневого сада. Он краив по своему, в каждое время на свой лад: и весной, когда цветут сады, и летом, когда ветки яблонь увешаны плодами, и осенью, когда листва опала и если пригнуться, то далеко-далеко, над запахом яблоневой листвы, просматривается конец сада.
Вечером в селе бывают замечательные сцены - когда возвращается наше стадо. Коровки у нас - таких еще поискать. Все красавицы и умницы. Каждая знает свой двор, свою хозяйку. А молока сколько дают? От нашей Искорки мама надаивает каждый день три полных ведра. Молоко нам некуда девать и мама относит каждый день ведро молока в детский сад, где работает".
Сергей глянул на страницы дальше - на них шло описание, как у них зимой играют свадьбы, как устраивают праздники в местном клубе, как любят в их село приезжать на лето родственники из других мест, иногда - из очень дальних краев. Заканчивалось сочинение таким абзацем: "Часто летом, когда я из города иду пешком одна или с подругами через поле в наше село, я снимаю свои босоножки: тропа среди посевов хорошо утоптана, на ней нет ни стекол, ни гвоздей, ничего другого, обо что можно поранить ноги. Только - теплая земля. Идешь, чувствуешь это тепло и оно - словно ожидание дома, где тебя встретит мама, сестренка, а может быть и папа, если уже приехал с поля, моя собака, киска и, конечно, Искорка, которая в теплое время стоит в открытом загоне и приветствует всех нас своим добрым мычанием. Вот за это я люблю свое село". Тетя посмотрела на него и спросила: "Ну что ты скажешь?
– Все о птичках и собачках. О коровках и ветлах. А где люди? Ведь их учхоз - одно из лучших хозяйств в стране. А здесь, между прочим, выведена одна из лучших пород российских коров. Влеплю вот ей "неуд" за плохо разработанную тему будет знать".
– "Но соинение написано грамотно", - возразил Сергей тете. Не обязательно всем писать о трудовых подвигах. Пусть кто-то о красоте подумает. О душе...".
– "Ты вот им об этой самой душе еще повнушай - совсем работать будет некому - откроют монастыри и будут там богу молиться. О душе заботиться".
– "Да монастыри никто не разрешит открыть. А работать... Это ведь одно другому не мешает... Я сам знал очень неплохого столяра-баптиста. Он одит на все моления. Выезжал за город со своей сектой. Чуть в газете его не раскритиковали. А пришли на фабрику, где он работал - придраться не к чему: отличный работник. Со всеми вежлив. Не пьет. Не курит. Я и дома у него побывал - все чисто, в мастерскй - идеальный порядок. Я убедил тогда редактора, что о таких людях совсем не надо писать критические материалы. В конце-концов - вера - его личное дело. Сверху жали - оказывается, члены их семьи жили и в других городах. Вот и хотели навести порядок. Хотя вряд ли что дельное из этой затеи вышло бы... Аввакуум на костер пошел, а от веры не отказался". Тетя не стала с ним с порить - то ли по причине очевидности вопроса, то ли тетради требовали еще много внимания. Сергей попросил тетю: "Поставьте Купариной пятерку".
– "Это еще за что?".
– "За поэтическуюразработку темы. Ведь я уверен - наша Зина пишет стихи. На прогулках на природу - собирает самые разнообразне цветы, плетет венки, и не тольк себе, но и подружкам. Поддержите в ней стремление к поэзии. Увилите дом у Зины - будет чудным. Во дворе будет не толко чисто, но и красиво. Это ведь будет совсем скоро. Сколько ей - шестнадцать? Ну вот - года через три, если не пойдет в вуз. Или через шесть, если будет учиться. Вы еще, наверное, будете работать. Сколько вам сегодня? Пятьдесят два? Ну до шестидесяти на деревне отработаете запросто...". Сергей хорошо представлял себе эту девушку, ему оень хотелось, чтобы в ней никто и ничего не ломал, чтобы красота и поэзия были ее частью, чтобы это чувствовалось. Он даже понимал, что в той девочке он отстаивает что-то свое. Когда и как в нем сплелось то, что принимали в нем многие женщины и даже друзья и то, что почувствовала Земма, что так проявилось в отношениях с Любой (хотя, поостыв, он понял, что Любе очень далеко до Земмы, возможно это помогло быстрее отойти от шока, от растерянности, от унижения. Он теперь яснее понимал и свою обиду, и, как не покажется странным - боль. Все же Люба, с точки зрения обычного человека, была супер: первая красавица) а другую и не выпустят на экран главным диктором), нежная, ласковая, она дарила столько радости в интимных отношениях, причем, в ее отношении к мужчине (он же понимал, что он - не первый) все было естественно, без намека на развязность, страстно. Но и в тех отношениях, он теперь начал понимать это, словно тонкая ниточка во мраке ночи укладывалась выстроенность отношений, хотя временами она и забывалась. Почему же Земма не приняла, или сама не предложила таких вот отношений? Чем ему было плохо с Любой? Окажись он немного терпимей и все шло бы как по маслу... До самой старости? Он впервые зада себе этот вопрос не видел сегодня на него ответа. Но мысль эта внезапно прервалась, так как появилась Зина Купарина, он даже не сразу понял, что они летят с нею между дневных звезд - так светло и хорошо все видно, и те луга, на которых, вместе с цветами, сияли звезды, одни ярче, другие - поскроменее, одни светили бледно-голубым цветом, другие - синим, третьи - сине-желтым, а некоторые красно-синим. Эта разномастность звезд, их разная яркость придавали небесному лугу необычную живописность и радующую сердце разнооразие. Сначала он только боковым зрением увидел Зину Купарину - конечно, она была в короткой юбочке и кофточке без рукавов - теплая весна на дворе, а волосы, распущенные, то открывали, то скрывали под порывами ветра ее нежную шейку. Зина Капарина совсем не замечала ветра и смеялась радости полета, звездам, цветам, прозрачным небесным лугам. Он хотел показать ей, где среди этой красоты находится Бетельгейзе или Альфа Центавра, но не мог понять, где они, не осозновая, что знания его о звездах - умозрительные, но все равно он решил хоть что-то показать этой поэтической девушке - хоть Большую Медведицу (это-то он точно знает!) или созвездие Ориона (вон та, яркая герлянда звездных цветов наверное, и есть созвездние Ориона), он глянул на Зину Капарину и удивился, что она - прозрачна. Нет, не так, как витрина магазина, а как, например, японский фарфор - посуда пропускает свет, хотя сквозь нее ничего и не видно. Зато понятно, что это - настоящий фарфор, высшей ценности. Свет от Зины Купариной показался ему знакомым: ему всегда казалочь, что таким же светом всегда струилась Земма. Наверное, господь-бог создает такую совершенную,светящуюся женскую красоту как оберег высокой любви, чистоты и своего разумного замысла. Так эта красота посылается в наказание за непонимание высшего творения - женщины, небрежного, а тем более - базарно-магазинного отношения к ней. Он понял, что ему нельзя касаться Зины Купариной, нельзя соблазнять ее словами, что сам полет с нею рядом непонятно зачем подаренная ему радость. Может, потому, что он бескорыстно заступился за нее? Он сказал тете: "Поставь ей, пожайлуста, пятерку. Поверь моему опыту - оно написано не только искренне, но на нем лежит печать высокой и красивой души". Тетушка вздохнула: "Вот с этим мне трудно спорить. Купарина - чудесная девушка. Когда она входит в класс, сразу становится светлее. И сразу к ней обращается несколько одноклассниц и одноклассников. Видно - омобога дела нет - хотят услышать ее голос. Ладно, сделаю исключение - поставлю отлично, но если мне сделают замечание - пойдешь вместо меня на педсовет". Неужели он действительно ходил потом на педсовет и помахал перед носом директора нокаутным кулаком? Наверное, да. Инае чего бы это он побледнел и отшатнулся, когда встретил их на тропке, что вилась по высокому берегу в ракитах речки, и Сергей подумал, что он все же помахал ему кулаком перед самым носом-то то он первым поздаровался с тетушкой, назвав ее с перепугу Марьей Ивановной (это он запомнил из анекдотов о Вовочке? Может, сейчас врезать за это?). Но он не стал трогать директора, так как тот торопливо собриал цветы для Зиночки Купариной - стыдно было за то, что он не увидел сразу таланта в сочинении.
А тетушка сказала: "Счастливым будет тот, кому попадется она в жены. У нее не только золотой характер - она и опрятная, и маме первая помощница. Все в руках у нее ладится. И братья: оба младше ее, любят ее, как родную мать".
Сергей спросил у тетушки - почему будет счастливым тот, кто женится на Зине Купариной? А она? Будет ли она счастлива? Вдруг муж - душевно глухой человек или с вредным характером. Или алкаш. Вот и будет маяться весь свой век. Тетушка вздохнула: чуть погнутую веточку можно руками выправить. Если руки - нежные и умелые. А если ветка вся кривая и закостенелая - ее сразу видно. За такого Зина не пойдет. И родные не отдадут. Здесь ведь все семьи знают друг друга. Уверяю, что не в одной семье ждут Зининого срока. Получить в семью такое золотце - любой будет раз".
Сергей вспомнил примерно шестилетней давности историю, когда он в Ходженте разбирался с одной семейной историей. Что-то не ладилось в семье одного из секретарей комсомола, секретарь даже гульнул немного, и, возможно, дело решили бы иным способом, но отец секретаря, Ашурали Джураев, был известным в республике человеком - участник борьбы с басмачеством, участник Великой Отечественной войны, потом - крупные посты на хозяйственной работе до директора крупнейшей фабрики в области, и еще несколько чеовек из этого клана были деревьями над кустарником: сестра Ашурали была доктором наук, один из племянников - заведовал отделом в горкоме, а младший сын учился в Академии общественных наук и наверняка взлети выше старшего брата. Сергей, после всех разбирательств, решил встретиться с самим Ашурали. Потому что где-то наверху хотели попридержать усиление этого клана и из газеты ему дали наказ непременно сделать материал на морально-этическую тему. Старый Ашурали не стал выгораживать сына. "Я ему, дураку, еще три года назад, когда он собрался жениться на этой девушке, сказал ему - не женись! Ведь он женился на ней по глупости. У меня на фабрике работали две русские девушки - родные сестры. Обе закончили институт. Очень дружные. И очень хорошие. Мой младший первым познакомился с младший - Раей. Ну, они полюбили друг друга, решили пожениться. А старший - вот дурак!
– говорит, что старшая сестра, Ксеня, такая же красивая и он женится на ней, чтобы не отставать от брата. Он же красивый, видный. На комсомольской работе. Я ему объяснил - девяносто девять процентов успеха мужчины в жизни - в руках женщины. А если женщина не любимая, пусть она красавица-раскрасавица и женщина неплохая - все пойдет прахом. Любовь нужна. Любовь. И любовь женщины - тоже. А я уверен, что Ксения вышла за него только по тому, что сестра замужем за младшим, что семья - нормальная, что Даврон современный человек - окончил университет. Вот и пошло... Если бы любил - не заимел бы любовницу с шелкокомбината. Правда, это и не любовница - там много девушек ну, если и не свободного поведения, то не прочь погулять". Это Сергей знал не хуже ветерана. Социальный заказ Сергей тогда не выполнил, но, как ни странно, подружился с Давроном, несколько раз бывал в молодежной компании, где собирались одни мужчины - друзья детства. Обычно за столом в доме на центральной улице собиралось человек семь-восемь - все с хорошим потеницалом ребята, кто-то уже руководил автобазой и Сергей прикидывал, через сколко лет этот представитель ходженского клана станет министром транспорта, другой - был зав.отделением городской больницы (будущий министр здравоохранения), третий - был уже капитаном милиции) ну этот - через областное управление пересядет в министерское кресло. Минимум - замминистра. Иногда он случайно сталкивался с Давроном прямо на улице и они улыбались друг другу, как да человека, имеющие одну тайну.
Для Сергея знакомство с личной жизнью Даврона напоминала жизнь его семьи. Может, не будь у него опыта своей семьи, он, возможно (хотя вряд ли!) и решил бы поучить молодых, как плохо жениться без любви. Но ведь он знал русскую пословицу - сживется-слюбится. И такое в жизни бывало не единожды. У тех же таджиков он видел не мало любящих семей, хотя молодые увидели друг друга в день свадьбы. Ну как и у его дедушек и бабушек. Выбор старших часто был мудрым. Но его родители поженились уж по советским законам. Без решения родителей. Мелькнуло лицо отца, матери, мачехи, сестры. Вот эта троица, если, конечно, не считать его самого, была самой большой тайной Сергея. Он никогда и нигде не говорил о своих родтелях, потому что чем становился старше, тем больше открывал для себя нового о своей семье и был уверен, что до конца все тайны не узнал. Самым странным в этой истории было то, что он не испытывал привязанности к матери. Они развелись, когда Сергею было пять лет, старшей сестре - двенадцать, он не знал причин, почему он, пятилетний, достался отцу. По логике его, младшего, должны бы оставить с матерью. Он всматривался в смутное прошлое, которое было где-то за этими лугами из звездных цветов. Наверное, он сначала переживал. Но тетя Элла, или как он позднее узнал, Элла Петровна, была с ним ласкова, нежила и любила его как родного. С годами он понял - да, любит. Тем более, что своих детей у нее не было. Она вышла за отца в двадцать пять, отец был на десять лет старше ее. Но когда Элле Петровне исполнилось тридцать пять, а Сергей уже заканчивал школу, он уже понимал, что Элла Петровна по-настоящему красивая и умная женщина. Рослая, с большими темными глазами, очень подвижная, она любила пошутить и Сергей не мог вспомнить, когда она была хмурой. Иногда (он поражался этому) она как-то легко и просто приводила в чувство отца, если он был не в настроении. Особенно, если какие-то проблемы возникали на работе. Отец всегда встревал в какие-то сложные дела и потом он узнает, чо единожды отец уже стоял у стенки (Сергей не помнил этого - ему было всего два года), но уже перед самым последним мгновением успело прийти распоряжение, что Егора Сергеевича освободить и оправдать. Оказалось, что какие-то химические опыты, которе он проводил вместе с другими инженерами, оказались вовсе не вредительством, и известный академик-химик, у которого отец учился, подтвердил большой экономический эффект разработки группы молодых ученых, которыми руководил некто Эдельман, как ни странно, не оказавшейся ?????, а обычным гражданином. Отца не взяли на фронт - дали бронь, так как армии срочно потребовалось огромное количество горючего, чем и занималась группа Эльдмана. Он иногда видел дома этого начальника отца. Особенно после того, как родители развелись, и в доме появилась Элла Петровна. Это он много позже узнает, что отец и познакомился с Эммой Петровной в гостях у Эльдмана. Все не случайно в этом мире. Он подрастал и чувства тоски по матери сменялись раздражением. Действительно, почему мать оставила его, маленького. У чужой тети? А если бы Элла Петровна окзалаь мачехой из сказки? С Эллой Петровной было легко: она никогда не ругала его за школьые грехи, хотя, в общем-то к нему особых претензий не предявлялось: учился он хорошо, особенно по литературе, писал для стенгазеты патриотические стихи и непременно лесенкой (как Маяковский), бичевал прогульщиков и тех кто не выполнял домашних заданий, отвиливал от общественных дел. Но на собрания всегда ходил отец и тоже никогда не устраивал никаких разборок после собраний - обычно он почти все говорил дома, о чем шла речь на собрании, иногда соглашался с требованиями учителей иногда - нет. Это удивляло Сергея. Но с годами он понял, что отец - просто умный человек и не склонен был считать, чо педагоги во всем правы. Примерно к десятому классу он вдруг обнаружил, что Элла Петровна - вовсе и не Элла Петровна, а Эльза Пинхасовна, и что она еврейка. Он был удивлен и спросил у Эллы Петровны, почему она называет себя не так как записано в ее паспорте. Та улыбнулась и сказала: "Так удобнее для людей. А то ведь отчество сто раз переспросят". Его устроил ответ, тем более, что отношения с Эллой Петровной у него были просто отличными, и он уже позже, когда слышал какие-нибудь анекдоты о евреях, не редко одергивал рассказчиков, если анекдоты носили оскорбительный характер для евреев. Уже работая в редакции, он с трудом воспринимал все, что печаталось по сионизму, хотя некоторые факты настораживали, например, те же случаи резни в лагерях беженцев в Ливане. Выходило, чо было правдой любовь к нему Эллы Петровны, легкая осбановка в доме, которую она могла создать, преклонение отца перед нею как женщиной, и резня в лагерях беженцев. Потом он прочтет много книг и брошюр, удивится, чо празник Пурм отмечается в честь массовой резни персов и узнает от знакомых Эллы Петровны, как на улицах Львова людей расстреливали только за то, что он был евреем. Знакомая Эллы Петровны уцелела потому, что совсем была не похожа на еврейку и фамилия по мужу у нее была - Манцкевич кажется, польская. Так Сергей никогда и не пришел к единому выводу. Только один раз, когда на крупном предприятии был провален годовой план, а они знали, что начальник планового управления в министерстве - еврей, как и оба его заместителя, сотруник отдела промышленности раздраженно заметил: "Это все еврейские штучки". Он зло остановил его "Горбат поэт. Стихи его горбаты. Кто виноват?
– Евреи виноваты". Сергей к этому времени давно прошел чистилище респуликанской конференци, а сотрудник отдела промышленности все пописывал громящие подписи в рифму для "Комсомолского прожектора" и очень гордиля, когда из ЦК звонили и хвалили его "точные строки". Сергей знал цену этим шедеврам и был уверен, что Кузнецов еще на его памяти перестанет ковать свои разящие стихи, особенно, если попадет в ТАСС или в какую-нибудь газету корреспондентом. Ни там, ни там в комсомольских подписях в рифму нуждались. Кузнецов тогда как-то сразу сник, но потом решил взять реванш и начал что-то доказывать Сергею. Сергей с улыбкой послушал его и вдруг пересказал сцену из Ремарка; когда один герой доказывал, что все беды - от евреев. Собственник возразил: нет, во всем виноваты велосипедисты. Спорящий спросил: "А причем здесь велосипедисты?". На что собеседник ответил: "А при чем здесь евреи?". Кузнецов сник и больше не спорил с Сергеем.
Но уже когда пришло время писать разные анкеты, он просто не мог обойти вопрос о матери, тем более, что она была жива и здорова, осталась жить в Башкирии, откуда отец с новой женой ухеал в Среднюю Азию. Он спросил отца что послужило причиной развода. И отец вдруг занервничал (что-то он все же не скажет никогда даже сыну. Наверное, вместе со всеми недостатками, которые были у матери, Элла Петровна, которая была на десять лет моложе и отца, и матери, покорила отца еще молодой плотью, наверное, страстью, ну и любовью, конечно. Но обо всем отец не будет же говорить с сыном! В недоговоренносях часто и кроется вся правда). Отец долго забивал свой мундштук сигаретой, закурил и сказал ему: "Знаешь, в жизни мужчины женщина играет огромную роль. (Старый Ашурали скажет все это ярче и точнее). Скажу тебе одно: если бы я сразу женился на Элле Петровне, то кандидатскую защитил бы не в сорок пять. Когда в стране началось повальное увлечение наукой, она сказала мне: "Не защитишься - будут над тобой командовать молодые. И дело даже не в зарплате". Вот так я в сорок два года сел за диссертацию и ворок пять защитился. Это все - старые разработки применительно к новым технологиям. Давно бы защитил и докторскую. Да теперь надо новые идеи опрабировать на практике. В нашем институте перспективных направлений не разрабатывают. Мы сейчас изучаем влияние НРВ на урожайность. Это, по-моему, чистый бред. Я даже Хрущеву об этом писал. Но нужно лет пять опытов, чтобы получить отрицательный результат. Будет уже не до диссертации". Отцу тогда было уже пятьдесят три, и к этому времени все главное в жизни Сергея уже свершилось. Он уже с холодным прищуром читал стихи модных поэтов, видел игру и конъюнктуру в них и угадывал собственные амбиции в какой-нибудь тарабарщине типа "уберите Ленина с денег". Ловкие ребята: знают все - и сколько шагов до Мавзолея, и про Братскую ГЭС. Устроились... Он понимал, что в занятии наукой стремление устроиться более скрыто, чаще всего - даже не разлчимо, хотя многие рвались к защите всяких экономических диссертаций, чтобы стать начальниками на фабриках и заводах, пробиться в министерство или какой-нибудь институт - лучше чисто научный, например, НИИ Госплана и до морковкиной завязи решать там глобальные вопросы всякой координации и кооперации, создания комплексов и промышленных регионов. Причем, какой-нибудь новый генсек мог повернуть руль влево или вправо, и тогда тематика всех этих НИИ менялась, начинали рассчитывать, как замечательно работается при совнархозах и сельских райкомах партии. Этих было видно - и по сытому беззаботному виду, по одежде (у кого же из Госплановского института нет дорожек на республиканскую оптовую базу, а еще лучше - базу Потребсоюза, куда поступали по обмену на дары юга из развитых стран не только радиоприемники и магнитофоны от "Сони" до "Телефункена", но и такие шмотки, в существование которых простые смертные не догадывались. Эти ученые по совместительству читали лекции о новых и новейшх направлениях в экономической науке, писали статьи в газеты и журналы (везде им платили по верхней планке и за гонорар в журнале "Коммунист" вполне можно было купить не только костюм, но и туфли с галстуком в придачу и еще жене на цветы останется). У отца этой синекуры не было. Но Сергей все равно чувствовал, что без этой толики тщеславия, желания выбиться, доказать свое "я" все равно имело место быть. Иначе чего это он занимался этими дурацкими НРВ по указке сверху? И к тому же изображал принципиальность: мол, и отрицательный результат-результат. Сергей этим НРВ (дали девчонки целую банку из местного института химии) он немножко полил ругаемую всеми борцами за новый быт герань, которую любил за изящество листьев, - герань дала дуба. Со смехом, на глазах газетных пиитов НРВ полил кактус (этот живучий черт пустыни уж точно выживет!). Сотрудник сельхозотдела, Димка Иванов искренне возмущался: "Да ты больше лей - разве от стольких капель эффект будет? Налил чуть больше - кактус откинул коньки через неделю. Он притащил Иванова домой и показал ему "благотворное" влияние НРВ на кактус. Иванов долго ковырялся спичкой в почве под кактуом и доказывал Сергею, что кактус погиб совсем не от НРВ, а, видимо, от каких-то бактерий, которые завелись в горшочке "Ну да: десяь лет жил - не было бактерий. Ни одного цветка. Герань обработал - привет, кактус обработал - итог тот же. По-моему - ваши НРВ - это настоящие революционные вредители". Иванов начал спорить и доказывать, чо нефтяные составы обладают лечебным свойством и "это каждому дураку известно", что озокеритом лечат во всех поликлиниках, а во время войны солидол использовался как мазь от ран. "Это чтобы не гноились", разъяснил он Сергею, далекому от понимания производственных процессов в своем идеологическом отделе. Сергей не стал спорить с Ивановм - идеологическим диверсантом, как он называл его иногда в узкоа кругу молодежной журналисткой попойки: ну зачем в русской газете писать о сельском хозяйстве в республике, где на селе - одни таджики и узбеки, которе свои-то газеты не читают, а русские - и подавно. Но Иванов все делал и делал то подборки, то целые полосы то о комсомольско-молодежной бригаде, то о девушках, решивших овоить хлопкоубороную машину ну и прочую матату. Но в ЦК комсомола Иванова поддерживали изо всех сил и один раз даже послали нахаляву с делегацией сельской молодежи в Египет к Герою Советского Союза Насеру. В делегации он был единственным русским, хотя бригада была будь здоров - под тридцать человек. Вернувшись, он почти не скрываясь писал несколько дней "объективки" на членов делегации, причем, некоторых искренне хвалил, а одного искренне отругал, за то, что тот купил сувенирный серп луны со звездочкой - говорил, для деда. "Это же мусульманская эмблема!", возмущался Иванов, хотя Сергей, работая в идеологическом отделе знал о мусульманской эмблеме не меньше, чем Иванов - об НРВ. И Сергей подумал тогда, как умело система поощряя, эксплутариует: ведь согласование этой "передовой" делегации наверняка прошло с ЦК ВЛКСМ, с их кураторами. Те ничего не имели против Иванова - по его подборкам и полосам они судили о процессах, происходящих на селе в национальной республике, - можно было его поощрить, тем более, что он то и напишет все отчеты о поездке, кто как себя вел, какую политическую зрелость продемонстрировал. Иванов почти всегда чуть ли не летал на крыльях: от него все время требовались материалы из села: то уборка-то какой-нибудь слет, то ремонт техники - только успевай строчи! Так он стремительно упорхнул по протеже из ЦК ВЛКСМ на Украину, продолжать там пахать и сеять, поддерживать передовые инициативы и создавать портреты героев полей и ферм. Но то ли просторы Украины оказались слишком большими, то ли энтузиазма у взрослых дядей и тетей было меньше (его взяли в областную партийную газету), только Иванов начал там пить еще больше и уже когда Сергею давно стала абсолютно ясной грань между черным и белым, он узнал, что Иванов умер от инфаркта прямо в командировке. "Наверное, перебрал хохлацкой горилки", - как-то безразлично пощутил работавший теперь в ТАССе Генка Журавле - циник от ума, от знаний, он даже работая в ТАССе находил интересную информацию то о кушанах, то о детских годах Авиценны, то вместе с учеными открывал новое в рукописях шестнадцатого века. Пил он как и все, за что, видимо, и был изгнан из института Востоковедения (а может, увязался за Флорой и здесьрешил попробовать себя в журналистике? С Флорой он развелся года через три. Потом его заметил в ТАСС и взяли корреспондентом в Ленинград - родной для него город. Он протянул на целых шесть лет больше Иванова и умер (наверное, тоже инфаркт с бодуна) тоже в командировке, где-то на раскопках древних городищ. Эти две смерти были неодинаковы: Иванов пил совсем не потому, что ощущал себя в тупике, - нет, наоборот: он был искренним боцом за повышение урожайности полей и удоев молока. Пил потому, что пить надо было. Он как-то в редакции брякнул афоризм: не пьют, мол, одни столбы и то только потому, что у них стаканы вверх дном перевернуты. Блаженна память по этому неутомимому труженику плуга и стакана. А вот Журавлев ощущал, видимо, в этой жизни нечто иное. Егоне вдохновляли, или особенно не вдохновляли, ни его знания, ни его сопособности, ни умение с блеском подать информацию - язык его был богат и образен - культура! Сегей пытался понять Журавлева, словно найти ответ для себя, о себе. Хотя о себе... Его быстро поставили на место, щелкнув пару раз по носу изо всей силы. Что, Журавлев чувствует себя одиноким, как герой Ремарка или Фитцжеральда? Но его же не коснулась война. Сергей все никак не мог подобрать ключи к пониманию: мир и человек. Хотя какие-то проблески намечались. Он пытался во
всем идти до конца. И нервный ответ отца, почему он разошелся с матерью, он знал точно - ложь. Миллионы мужчин живут с женщинами, не поышляя о кандидатских или там докторских. В Бирме о них, наверное, понятия не имеют. Он пытался со стороны, взглядом мужчины оценить мать (только бы она не заметила!). И не находил в ней каких-то изъянов. Уже немолодая русская красавица. Когда была молода, наверняка ухажеры ходили за не табуном. И отец женился на ней, несмотря на то, что у матери небыло даже десятилетнего образования) в тридцать втором выпускники средней школы были чтонынешние кандидаты. (Но через двенадцать лет мать стала приобретать черты деревенской женщины, к тому же киндер, китчен и кирхен не способствовали сохранение фигуры) мать начала полнеть и потом ей уже никгда не удасться вернуться к девичьей фигуре, да в те времена мало кто задумывался о диете, весе модном бюсте и прочем, без чего женщины второй половины века уже не могли жить. Вот тут и появилась Элла Петровна, красивая и подвижная, инженер-химик как и отец и - развод. Сергей знал, что если следовать логике стада, то ничего необычного в разводе нет: любил, разлюбил, полюбил другую. Нельзя же ради детей жертвовать собственным счастьем и т.д. Но Сергей и раньше чувствовал ложь этих рассуждений, видя разницу между матерью и новой женой отца. Совсем с другой планеты женщина! Да, мать явно проигрывала по всем статьям Эмме Петровне. И ничегоне знала не только о Мендельсоне или тем более Гершвине, - Эмма Петровна приносила Сергею сборники стихов Сельвинского и Кирсанова, Антакольского и Светлова и многих других современников и друзей Маяковского, когда обнаружилось, что Сергей просто влюблен в пролетарского поэта и пытался даже читать с особенным пафосом те же стихи о советском паспорте. Элла Петровна принесла ему и "Золотого теленка" Ильфа и Петрова, и он был искренне благодарен ей за эту лож и глумление над русским народом. Это еще предстояло узнать, что и ложь бывает ну совсем правдоподобной и даже интересной. Но за мемуары Эренбурга "Люди, годы, жизнь" он был ей благодарен уже совсем по-другому: к моменту учебы в авиационном институте он уже пристальнее читал книги и видел призму именитого публициста. У нее же на полке он взял однотомник Шолом-Алейхема и высмотрел там еврейскую мудрость: человек, мой друг, как плотник. Живет, живет плотник - и умирает. Вот так же и человек. Через пятнадцать лет Сергей уже ничего не помнил из этого великого писателя кроме этой фразы да называния повести "Тевье-молочник". Да, его мать не читала книг и в отличие от Эллы Петровны не знала ни стихов, ни биографии революционного поэта Гейне. "Бей в барабан, мать твою в корень, и ничего не бойся!". А - истины? Что за ВСЕМ. За стихами, за статьями, за книгами? Ну чего не пошли в деревню и не прославили себя небывалым урожаем пшеницы, например? В начале было слово? Великое. А - потом? Сергей быстро облетел взором все божественное творение и даже обогнул солнце, потом, по пути, потрогал шершавость какого-то метеорита (может, это пальцы почувствовали сухость друг друга?), и увидел в пространстве облик отца. Значит, ТОТ СВЕТ ВСЕ-ТАКИ СУЩЕСТВУЕТ? Сергей никогда не мог простить отцу его смерти: что это за возраст шестьдесят лет! Едва успел со своим НРВ разгрестись, едва Хрущева сняли) а заодно и выговор с отца, когда он выступил против НРВ на какой-то конференции: слова богу - не стал ждать, когда бессмысленность этого дела докажут другие и отменят сверху решением ЦК. Но при Хрущеве он успел схлопотать выговор за противодествие передовым идеям. Его чуть ли не зачислили в сторонники академика Лысенко и причислить его к врагам генетики (тогда Сергей еще не знал, что опальный академик сам был директором института генетики, написал еще двадцать лет назад несколько статей по генетике, и что бешеная травля его никакого отношения к науке не имела. Враги, так сказать, отрабатывали методы оболванивания русского народа, чтобы приняться потом и за других, добравшись и до Шолохова, и до Пушкина). Сергей пожалеет о позднем прозрении. Он уже сейчас, всретившись лицом к лицу с отцом понимал, что во многом не разобрался до сих пор. Как ни больно было это осозновать, но отец не стал для него тем наставником, когда "наука сокращет нам опыты быстротекущей жизни". Что-то пыталась дать ему Элла Петровна. Ну, хорошо, узнал он, кто автор "Свадебного марша". Но что ему дали эти бесчисленные Безыменские, Кирсановы и прочие? Что. Мол, у нашего паровоза в коммуне остановка? А дальше? Дальше? Тьма опросов - нуль ответов. Он хотел спроситьотца - неужели он никогда не задумывался о природе человека, о соотношении в нем эгоистичного и божественного, но отец как-то то исчезал, то появлялся. Сергей наконец, решил; как только отец появится совсем близко, так он ему задаст еще один вопрос о себе, о нем, о матери. Раз с Эллой Петровной он сумел защититься (и, наверное, она настрополила бы его и на докторскую, если бы отец не влез со своей критикой НРВ на Среднеазиатской научной конференции, и не схлопотал выговор. Элла Петровна уже после смерти отца защитила докторскую и в этом ей не мало помогло то обстоятельство, что покойный муж пострадал от волюнтаризма Хрущева. Отец все никак не появлялся. А вопрос ну так и вертелся на языке: ну чего это отец в их академии не присмотрел себе шестидесятилетнюю незамужнюю доктора наук Монастырскую? В один день, наверное, защищал бы и кандидатскую, и докторскую: все ученые - химики ходили под ней: в свое время ее, как и перспективного ученого прислали "поднимать и развивать" химическую науку на далеком юге поскольку в перспективе здесь должны были построить ряд химических предприятий. Монастырская была не только доктором наук, но и членкором академии, заведовала кафедрой в вузе. Ну и что отец не выбрал ее? Уж Монастырская точно все знала и о Мендельсоне, и о Гейне и о многом другом (Сергей не раз видел ее на концертах и в филармонии, и в театре опера и балета. В тридцать пять отец был очень красив и легко бы соблазнил далеко не молодую профессоршу. Ну хоть бы любовником стал! Так нет - давайте ему молодую! Значит, мать ни в чем не виновата: была молода и красива устраивала и без дипломов. А потом понадобилась юная плоть. Они это тоже проходили в святом городе Ходженте с Робертом: они даже этих двадцатипятилетних меняли на двадцатилетних ткачих, прядельщиц и других тружениц текстильной промышленности. Или студенток. Или спортсменок. Но они не меняли при этом их на своих жен. Так что все, можно, сказать, чисто. Даже Земму он не менял ни на одну из них. Появись она там неожиданно, кто бы где был из этих безотказных прелестниц. И Роберт тоже. Нет, это не из-за нокаута. Просто с Земмой мир был бы наполнен до краев всем: нежностью, любовью, смыслом, преданностью и счастьем. Ее смутный облик проплыл мимо отцовского и Сергей не испугался, а просто подумал; это отражение ее прекрасной души на небесах? А вопрос отцу так и не удалось задать. Да и зачем? Чтобы уесть его?– Смешно. Вся жизнь (ну почти вся) устроена из "правд" отца. И если бы он смог выступить в споре сразу с миллионом мужиков (да и женщин тоже), они камня на камня не оставили бы от его доводов, потому что признать его доводы - значит признать изначальную подлость жизни. И свою причастность к ней. А таких дураков нет, чтобы подрубать куст собственного события. Но смерть отца он переживал сильнее, чем мог предположить: ведь все укладывалось в правильную схему: отец учил его, не бил, кормил, одевал-обувал. И позже, когда Сергей уже работал, но вдруг не хватало денег, отец всегда подбрасывал ему как круг спасателей двадцать-тридцать рублей. И на работе отца уважали. За принципиальность, строгую требовательность, но справедливую. Ха-ха! Кому же нужны эти качества при замечательных опытах над НРВ. Абсурд же! Но попробуй объяснить людям, что при нелепых задачах все эти отцовские качества - ни к чему. По честному - надо было бы всех распустить и самому пойти в мир просить милостыню. Но кто же отказвается от своего куска пирога по доброй воле, опираясь там на какие-то высшие нравственные законы! (если они есть вообще). Сергей нашел в себе то, что не позволяло ему горячо и нежно любитьотца. Он, пожалуй, теплее относился к Элле Петровне, которая была и мягче и заботилась об его чтении, как-то незаметно привила любовь к музыке. То, что она увела отца у матери - дело сложное. Она не охотилась за отцом специально, не ахмуряла его - это отец высмотрел ее в компании и, видимо, сам был готов "охмуряться", так как к этому времени мать перестала его устраивать в чем-то и как жена, и как женщина. Сергей не раз убеждался, что по отношении Эллы Петровны у него и чувства были более теплыми, чем к отцу даже матери, здесь не висел тенью вопрс развода и необходимости докопаться до его первоистоков. И когда он докопался, Элла Петровна, как выяснилось, была меньше всех виновата в этом. Он думал, что матери, наверное, надо было побороться за свое счастье. Пойти учиться, например, в вечернюю школу. Потом - в институт. Вечерний. Не полнеть. Следить за собой. Книжки умные читать. И - газеты. И сам усмехался нереальности такого плана: вести дом, хозяйство, работать (отец бы не вытянул семью из четырех человек на свою начальную зарплату рядового инженера). Хотя они с сестрой и воспитывались то в яслях, то в детском саду, после работы именно мать чаще всего забирала их домой, ведя его, маленького, за руку, а в другой - тяжелую сумку с продуктами. Но потом была война, уход отца из дома, учебы Люси на курсах медсестер (она рвалась на фронт, но годы не позволяли: те же кусы медсестер она окончила после семилетки, добыв себе справку, что ей - больше на целых два года. Поверил. Рослая - в мать. Как и он. Неужели все - так близко и так плотно?
– Никогда не думал. Отец тоже умер вроде вчера, а уже прошло двенадцать лет... Как же прекратились отношения с Эллой Петровной? Замуж она не вышла (теперь она была уже и старше матери на целых пятнадцать лет - предпенсионный возраст. Так что женихи не толпились в палисаднике, не поджидали на улице с букетом цветов ее, доктора наук без пяти минут!). Она сама поставила памятник отцу, хотя он работал и мог бы поучавствовать в этом деле. Он вдруг обнаружил. Что хотя особенно горячо не любил отца, но визиты к мачехе вдруг потеряли смысл. Из вещей отца он не взял ничего. Вещи - отец был на голову ниже - ни к чему. Взял на память двухстволку - почти новое ружье, которое ушло в распыд последним, когда он уже боялся его. Он не взял ничего из книг - большая их часть, наверняка приобреталась Эллой Петровной. Было очень много книг по специальности, разные справочники, собрания классиков марксизма-ленинизма, в которых отец все искал какие-то новые истины, но была и художественная литература. Но Сергей уже окончательно потерял интерес и к Бабелю, и к Олеше, никак не проникали в него доказательства самого гениального поэта двадцатого века - Пастернака, учеба на филфаке многому научила и многое открыла, он был поражен книгами Булгакова и Платнова, а "Котлован", который он даже не хотел читать - пришли другие времена - поразил настолько, что тут ему еще раз припомнились слова Липкинда и он с ужасом понял, что такое великий талант - не похожий ни на Маяковского, ни на Гоголя, ни, несмотря на языковую вязь - на Лескова. Он вернул журнал одной из немногих оставшихся верными ему женщин (хотели спасти?) с искренними словами благодарности и даже в абсолютно трезвом виде.
Отец все не появлялся и Сергею никак не удавалось выдать ему то, что он хотел: ведь он теперь был мудрее, чем даже библейские мудрецы или греческие философы, и есть вещи глубже, чем формула: "Все - суета сует и всяческая суета". От этой - можно было пастись, скажем, ничегонеделанием, как тот же Обломов. Ну стать ночным сторожем в магазине. Или грузчиком. И - никаких тебе тщеславных амбиций - не надо писать картин или книг, новых симфоний или изобретать квадратное колесо. Отец единожды (они тогда были такими дерзкими с однокурсниками - стирали в порошок местных русских поэтов и прозаиков, допущенных по квоте к приличному пирогу, и после критики стихов одной из поэтесс отец рассердился: "Да она же профессионал! Вы ещ1 многого не понимаете!". Сергей не видел, что он должен понимать в рифмованной тарабарщине, в стихах о Ленине, партии, Первомае и прочей глупости, но отец настаивал, говорил жестко: "У вас нет опыта. Когда-нибудь вы и стихи о Ленине будете воспринимать по-другому. И о Первомае. Помни мои слова! У нас - опыт, которого у вас нет!". Теперь бы он сказал отцу. Что у его поколения есть опыт не только его, отца, но и свой. И лозунгами их теперь не поймешь, когда мир скрывает тайны типа "Котлована". А, может, есть еще книги, которые открывают еще большую жуть? Или мудрость? Может, есть книга, которая может излечить от его любви (ну покажись, покажись хоть на миг!
– умолял он Земму), или дать для организации жизни неэгоистические начала? Да ну там! Кто это остановит этот бесконечный бег вперед? И каждый на своей дистанции, которую выдало ему провидение, будет стремиться улучшить свой результат. По-своему. Сергей уже лет двадцать точно объяснял себе некоторую агрессивность матери, зачастую - безапелляционность. Даже теперь, когда ей за семьдесят, она не смирилась, не сжалась до мира пенсионерки. Она, чуть скосив глаза, всегда ловила его слова об отце, об их отношениях. Но никогда и ни слова не спрашивала об Элле Петровне. И нередко, когда ей казалось, что отец что-то недомыслил, сделал не так, вставляла свои ремарки. Так, когда он рассказал ей об исключении отца из партии за выступление против НРВ, она заметила: "Ничему его жизнь не научила. Он что, забыл, что было до войны? И когда это власть потерпит, чтобы против нее перли? НРВ так НРВ. Сиди и жди. Сами упрутся лбом в тупик и все отменят. Я сколько лет проработала сестрой-хозяйкой в больнице - мало ли что было за тридцать пять лет! Могла бы тоже выступить. А ведь были времена, когда мне только намекнули, что можно под утилизацию пустить домашние простыни, а новые отдать зав.отделением. Гавврачу. Я себе ничего не брала - вдруг проверка сразу и сядешь. А к ним - не пойдут. Я им и комплекты наволочек делала, и пододеяльников. Пока всего этго в магазинах не было. А проявила бы свою принципиальность - нашли бы как убрать. А Люсю учить надо было. Да и самой как-то надо жить... Куда пойдешь с семью классами... И отец - опять нарвался". Сергей отчетливо видел, как отец идет в непоянтную атаку перед ним - что-то темное, сильное, плотное и он с размаху напарывается, словно на проволоку бруно, но не кричит, и не отходит назад - бьется в тенетах непонятной преграды, и почему-то никого не зовет на помощь. Против этой силы - бесполезно? Никто не откликнется и отец знает это? Вот он, Сергей, может, и помог бы. Но чувствует - эта атака - из далекого прошлого, потому что отец вот только что пролетал среди звезд, а это - совсем другое существование. И хотя он хотел ему выдать насчет опыта, мол, мы и вашим овладели и сами до много додумались, но даже это хорошо, что отец не появился, иначе бы спросил, увидав его: "вот это ты называешь тем, до чего вы додумались? У нас в армии один дурак, перед тем, как пустить себе пулю в лоб, написал записку: я знаю, что жизнь - это широкая и мощная река, в которой трудно плыть даже по течению. А у меня нет на это сил". Так что видишь - это все было. Банально, но то, что ничто не ново под луной - не устарело. А Люся хотела стать врачом. Но как? Работа, дети, муж. И - зачем? Подняться выше?
– Точно! Наполучать сначала категории - вторую, певую, высшую. Стать зав.отделением. Потом - главврачом. Потом - министром (сразу, сразу - министром - незачем и минуты быть замом!), потом - министром союза, потом - Генеральным секретарем ООН (Люся вряд ли мечтала стать Маяковским. Женина - Маяковский - ха-ха-ха!
– кто бы за нее стихи читал громовым голосом? Нет уж - пусть лучше генсеком ОНН!). Он видел здание на Ист-ривер, флаги, флаги и машина - длинная как вагон, и в нее садится сестра. Люся - генсек ОНН! Интересно, не лопнет ли она от радости? Выше ведь должности нет! Разве что господа-бога... Но на эту должность не пробьешься. Она каким-то странным образом оказалась вне тщеславных мечтаний. Даже там, в Тавильдаре, он видел и Гагарина, и Эйнштейна и одного Жукова (Наполеоны уже вышли из моды даже у психов), но ни одного - господа-бога. Пророками еще прикидываются. Но это - дурочку валяют. Простаков доить. Странно, но у негоне было желания стать редактором газеты. Он уже понимал, что это - совсем мелкая игра. Хотя если бы подсуетсться хорошо себя вест, жениться (сердце упао и заныло, он почувствовал - как на глаза набежала слеза - с кем бы он мог жить, если нет ее!! И зачем себя мучить этим предположением! Лучше перескочить - разу к ЦКШ, потом - в ЦК комсомола. Везде рыть землю носом, быть активным, поддерживать все начинания партии первым (и НРВ), писать умные. Вроде задушевные доклады для секретарей ЦК, даже в сорокаградусную жару и дней десять - в сорока с хвостиками в два-три градуса, галстук, и все будет тип-топ! Только не перестараться - а то заткнут в ЦК ВЛКСМ кем-нибудь - до "Комсомолки" там далеко, а все остальное... Тот же винтик на более высоком этаже. Одна отрада - команировки в Азию. Тут тебе будет все - и машина, и сопровождающие, и шашлыки, и дыни из укромного уголка поля - без удобрений и лишней воды - не то, что на базаре, в которых - воды - чуть ли не половина - научились азиаты перед базаром заливать бахчи водой и тоннами продавать арычную воду наивным горожанам. Нелька, правда, была довольна, что попала в ЦК - через пять лет перевели в международный отдел (он быстро пролетел над шпилями Праги, куполами Будапешта, собором Александра Невского в Софии и даже помахал Алеше рукой - ничего, старик! Ты же - каменный!), а под сорок пять - в ЦК КПСС. Дачи, курорты, авоськи... Она смеялась: "Знаешь, Сергей, я даже не представляла, что можно вот так жить. Нет, это не газета с ее потогонкой". Но Сергей не хотел авосек и ЦК КПСС. Не хотел быть редактором. Он хотел быть властителем дум.Это потом он уже наткнулся на фазу классика, что, мол, самое главное стремление человека и его значимость - это какое место он занимает в умах свои современников. Будь он нелален - этотдевятнадцатый: век наставил ложных ориентиров и ты между ними - словно волк среди красных флажкв. Наверное, естьтолько одна правда - любовь. И можно не догадаться, что она есть. Сколько разных девушек было у них с Робертом. Были и нежные, и умные, и тактичные. Но везде он чувствовал, что любую из них нетрудно отодвинуть, заменить другой. И с женами он расставался со страданиями на уровне потери кошелька или нечаянно выроненного из рук арбуза - как обидно видеть, что он был малинового цвета, тонкокорый и свежий. Эх! Эх!
– и все. Только расставание с Надей было тяжелее. Ну два арбуза. В крайнем случае - три. А вот эту потерю... Хотя она и не была первой, романтической любовью, которую, как пишут все пишущие, никогда не забывают. Это было то, что может разрушить государства, родить великое открытие или написать гениальную книгу. Ну как Петрарка. Ли Катулл. Может быть. Если бы в нем не было чего-то пустого (он теперь точно знал - чего) была бы природная целостность (вот так следовать разным шаблонам, стереотипам, не уметь вовремя увдеть мир таким, каким он есть) а каким он есть?
– сразу мелькнуло в уме. Вся цивилизация только и занимается тем, что дуриттаких простачков, как он, пока от сильного удара реальность не зазвенить в голове и когда прояснится - с ужасом увидишь, что мир - совсем не то, что ты знаешь: по книгам, картинам, фильмам, разговорам. И надо быть либо Кофуцием, либо Буддой, либо Христом, Карлом Марксом, наконец, чтобы СВОИМИ глазами увидеть мир. Но - проехали. Что-то и тебя вылепили. И это выщавить из себятруднее, чем раба по капле). Мелькнул живой Антон Павлович, которого он считал родным человеком не по причине того, что писал хорошие рассказы - пьесы были куда лучше, потому что в них впервые так осознанно зазвучала тема отчаяния человека перед этим миром. Ну что там эти возгласы: "В Москву! В Москву!". Можно подумать, что Москва даст цельность сестрам. Нет, виновта не провинция, не уходящий полк, не Вершини. Вина нелепость бытия. Кажется, Антон Павлович не до конца все это просек. Или не хотел проговариваться прямым текстом? Зато жил, словно понимал нелепость мира и принимал его правила. Наверное, поэтому перелюбил весь свой МХАТ. Это потому, что жена не была великой любовью. А была ли до нее - это тайна. Он ведь тоже о своей никому ни слова. Тайна она и есть. И связей с женщинами может быть сколько угодно - по симпатии, по необходимости, по случаю и так далее. Они оправданы и даже необходимы. А вот если есть та самая. Великая никто не загонит в пастель даже к самой первйой красавице - будь она Мэрилен Монро или Брижит Бардо. Понимал бы он тогда, что мир - нелеп. И нельзя принимать всерьез никакие игры, затеваемые в нем. Все - одурачивание, все капкан, все делает из тебя часть управляемого стада. Надо бы сохранить природную чельность. Но - как? Это ведь надо иметь каких учителей! Вот если бы лет в пять попасть в сокровищницу мыслей куда-нибудь в Тбет. Или в Александрийскую библиотеку. Там, наверняка, было меньше идеологии, ошибок и у тех же тюрок, сжегших библиотеку в Бухаре. Теперь они гордятся этим городом, когда выжгли, может быть, очень важные познания о человеке и мире. Впрочем, они теперь - великая нация. Как и многие другие, вырезавшие целые народы и захватившие их земли, города и куда на руины прежних владельцев возят туристов и зарабатывают еще при этом для себя на этом денежки. Все ложь и тупик. А где Антон Павлович? Эх, посидеть с ним рядом (интересно, любит ли он сухое вино? Или только крепленые, массандровские?). Сергей подумал, что зря вспоминал о винах - в пору работы в минздраве он побывал там и попробовал много вин. Вкусные, конечно. Но лучше - сухач. А еси уж врезать - то водку. Но - в меру. Чтобы - не замерзнуть, например. Он спросил тетю: почему она не вяжет носки? Тетя ответила: "А теперь нету козьей шерсти".
– "А куда же она делась?".
– "Куда - куда. Раньше был луг - на нем местные пасли коз. Траву косили. Потом власти решили построить там стадион".
– "Построили?".
– "Построили", - вздохнула тетя. "Ну теперь там олимпийские чемпионы готовятся", - улыбнулся он тете (что же жалеть - век шествует путем своим железным). Но тетя опят вздохнула: "На стадионе - никого нет. Пустует. Ни спортсменов, ни козьего пуха. Вот теперь никто и не вяжет ни носки, ни шали, ни варежки с перчатками".
– "А где же берете?".
– Да приспособились покупать у цыган - они возят из Оренбурга. Там еще что-то осталось". Сергей шел по стадиону и удивился: зачем отгрохали такой? И главное - загубили луг. Он помнил его хорошо. Неужели думали, что построят стадион и он впитает красоту мертвого луга? Ну и юмористы! Он зашел к запреду райсовета, ведавшего всей социалкой, показал журналистское удостоверение (хорошо, что в свое время я вступил в Союз журналистов!). Зампред был открытым и неглупым мужиком (это по шаблону - все бюрократы - придурки или около того). Сергей откровенно рассказал, что приехал к тете в гости, что хотел вот на стадионе по старой привычке потренироваться на волейбольной площадке (теперь он уже знал, что хвастаться, что он - мастер спорта, несколько лет играл за сборную республики и даже полсезона был ее капитаном - дешевка). Но что-то никого не увидел на тренировке. Зампред вместо ответа набрал номер телефона, потом, извинившись, полез в стол. (Сергей слышал, как он попросил к себе Андрющенко - ясно - шефа по спорту. Зам. достал бумаги, начал рассказывать о планах спортивных мероприятий, о подготовке к участию в областной спартакиаде и так далее. За это время пришел Андрющенко, сел, оценил Сергея. Шеф сказал ему вот, мол, журналист интересуется стадионом. Сергей второй раз услышал о планах. Недооценили они его! Сергей спросил, а где сейчас готовятся будущие победители областной и позже - союзной спартакиад. Знали эти начальники или нет, но Сергей, по работе читая кучу газет, знал, что даже в каком-то крохотном Чалтыре в Ростовской области подготовлено немало мастеров спорта по борьбе, что они становились чемпионами области и призерами России, выступали на Спартакиадах и чемпионатах СССР, выезжали за рубеж. Нет, здесь таких нет. Но планы, планы! Сергей не злился. Он спокойно слушал про планы (знали бы они, какие планы и где он видел и успел посмотреть, как они нередко в реальной жизни дохнут, не дав плодов. Те же бригады хлопкоробов механизаторов из местных девушек. Да что там механизаторов!
– В республике не смогли организовать даже ОДНУ бригаду отделочниц из местных девушек. Он спокойно выслушал все, что ему рассказывали, толково убедительно, и спросил: "А как же козы?".
– "Какие козы?" - удивился зам по социалке. Сергей объяснил, какие. "Ну что вы, Сергей Егорович! Зря вы думате, что мы упустили из виду этот вопрос! Зачем корпеть над носками по вечерам. Сейчас синтетика не уступит натуральной шерсти. Вот возьмите Японию. Там, кажется, вообще нет ни одной козы. А их синтетику нельзя отличить от натуральной шерсти. А посмотрите, какой искусственный каракуль делают французы!".
– Тут он прервался и обратился к Андрющенко: "Помните, какой ажиотаж у нас был, когда мы по линии потребсоюза получили несколько французских шуб? Что тут делалось!". Сергей легко представил, что тут делалось - шубы получили жены или дочери самых больших чиновников. А шеф решил закруглить разговор: "Наша задача - дать людям максимальную возмоность для удовлетворения духовных потребностей. Коза - это вчерашний день. Да и очень вредное животное. Вы же знаете пословицу - козы съели Грецию". Зам улыбнулс: какие, мол, здесь вопросы? "Да, - вздохнул Сергей, - только вот бабушки оказались без привычного и полезного занятия...".
– "Да пусть теперь на старости лет не глаза портят над вязанием, а посмотрят телевизор, сходят в кино, в клуб...". Сергей уже давно и хорошо отличал заботу о людях от схоластических партийных построений. Врезать заму ему не представляло труда: достаточно было бы оставить в этом кабинете надолго вроде бы простую фразу: а бараны (простите, овцы то есть), съели Англию. Но что это даст? Чиновник сообразит, конечно, о баранах, и наверняка позлится за то, куда его засунули так, между делом. Это был бы открытый вызов и если бы Сергей вздумал писать о загубленном луге, об исчезнувших козах, то дал бы пртивной стороне пиать о загубленном луге, об исчезнувших козах, то дал бы противной стороне сильные козыри для обороны: мол, журналист был необъективен с самого начала, был настроен враждебно, о чем свидетельствует даже... Ну и так далее. Но писать он никуда не собираля: с газетами давно было завязано, черкнуть, что ли в "Известия", но там спустят его заметку до собкорра по области, а он может, тоже сторонник передовой японской технологии по выпуску искусственной шерсти и кожи. А потому Сергей сказал неожиданно: "Я думал, что у вас тут работают разные секции, волейбольная, например. Думал - тряхну стариной". "А в чем дело? У нас завтра на стадионе будут тренироваться две наших лучших команды железнодорожников и летчиков. Так что приходите". Сергей не верил: "Неужели сумеют организовать до завтра?". Сумели, чего там! Сергей сам знал - целые смотры проводили из несуществующих бригад. Система в смысле поставить всех на уши - неукротима. Сергей встретил знакомых возле волейбольной площадки. Летчики согласились, чтобы он поиграл за них. Потому удивлялись и его подачам, и приемам, и блоку. А он, кажется был самым старшим на площадке. И привычно после тренировки крутились возле молодых ребят девушки. Его девушки здесь не было - новичок. Может, какая-нибудь подруга и захватила бы лишний экземпляр лично для него, но кто же знал...
Тетю он утешил: "Все, больше мне твоих носок не носить. Но зато ты сможешь ходить в кино вечерами, в клуб. Смотреть телевизор. "Тетя поняла его открытую подначку и не только в свой адрес, а в их обоих, поскольку с носом чиновники оставили их обоих, и вздохнула: "Да, вот уйду на пенсию насмотрюсь телевизора. До отвала...".
Сергей часто вспоминал приволжского начальника по соцкультбыту: интересно, сопьется ли он? (А, собственно, почему он вспоминал этого? Наверное, потому, что азиатские редко пили как русские - только по поводу какого-нибудь праздника и почт всегда в меру. Русский - лучший материал для анализа). Нет, партайгеносе спивались меньше. И - не вещались. Не травились. Не стрелялись. Ну, если это - не конфликт на таком уровне, когда от пули никуда. Как у Кулакова или Цвигуна. А вот идеологическая поросль... Почему среди журналистской братии, третьестепенных актеров, часто покупаемых и перекупаемых на актерском рынке в Москве, художников, творящих бессмертные шедевры в виде очередного набора членов политбюро после очередного пленума, разных героев труда, сцен из партийной и комсомольской жизни (съезды, встречи больших начальников с разными покорителями) ну так далее? Почему среди них так много пьющих и до такой степени? Один придурок даже для закуски отрубил собственный палец. Другой, получив аванс на повторение скульптуры Вучетича "Перекуем мечи на орла" пил месяц беспробудно, а когда очнулся от запоя - праздник весны и труда, мира и дружбы был на носу - не успеть сработать из папье-машье копию. Попросил помощников нам зюкать его бронзовой краской. Мечь успел изготовить. Молоток взял свой, тоже выкрасив в бронзу. С трибун заметил, что кузнец - хилее вучетивского, да и колышется (все же был еще живым после месяца запоя), но одни оценили - как новаторство, другие предпочли ничего не замечать, чтобы не разразился сканадл, итогом которого будет непременная тень на знаменитые символы. Сергей в их завихрениях и пьянках угадывал смятение собственной души: уперлись в тупик? Никто не станет Микеланджело и не напишет на ленте своей "Пьетты": сработано мастером Микеланджело Буонарроти. И ощущение тупика рвало душу? Почему? Неужели это стремление стать над всеми - главное для человека? Или только для тех, кто позвал возможность возвыситься над другими при помощи резца, кисти или пера? Если бы вознеслись в поднебесье, наверное, не пили бы так. И - не вешались. Не стрелялись. (Фадеев - не в счет. Там все другое). А вот эти. Тьмы и тьмы. Скольких он уже знал, погибнувшх от пьянки - от актеров-забулдыг, до журанилистов. Не случайно они как-то находили друг-друга (хотя многие из такой журналистской братии а спектаклях жизни не бывали, хотя в театр знали вход - служебный и пили иногда там в гримерных псле репетиций, а ктеры - вечером в редакции, особенно молоденой газеты, так как газета выходила не каждй день и послп шести кабинеты были свободны - не питьже актерам и журналистам как рядовым алкашам прямо возле магазина или в сквере, через который идут и зрители этих самых атеров, и знакомые журналистов. Правда, вешались и травились не все. Но так и не бывает. Ведь и с крючка срывается не вся поймання рыба. Здесь - ловля наоборот - кто просто весит, а кто срывается с крючка в небытие. Иногда говорят: мол, жена изменила. Так повесился актер Филимонов. Но у Жастова вообще не было жены - тоже избрал тот же путь. А Пудина в том же театре слишком сильно кто-то шваркнул шваброй по башке - виновногоне нашли - все были пьяны и где и с кем Пудин сражался на швабрах - никто вспомнить не мог. Сергей никогда не пил с ними - ни в редакции, ни в театре: он не хотел, чтобыпри нем вдруг зашел разговор о женщинах - в любом виде - непотребном (ну, кого мы сегодня будем трахать?) или в потребном - рассказе о строгой жене - что, мол, врежет сегодня за разнул) когда-то для проформы отказывались от давноосверхпланового стакана - Сергей берет то святое) он не постеснялся бы признаться об этом по всемирноу телевидению, есили бы от этого их отношения с Земмой каким-то чудесным образом изменились бы - что он любит ее. Он понимал того чудака, которй в запрещенном режиме по рации из океана простучал своей возлюбленной, что любит ее. Океан качал очень странно - казалось, что поднимется и опускается только голова - ноги - на месте. Что за странная качка? Сергей не любил моря и когда его уговорили прокатиться на черном море на круизном корабле: (всего один день!) он измучился, сидел в холле и играл в шахматы, хотя корабль, "Михаил Лермонтов" - практически не качался, но Сергей не любил этой огромной массы воды - казалось,что все это в один момоент моет поглоить и его, и корабль, и всех. Кто на нем. И хотя Сергей прекрасно плавал - в ОФП плавание входило обязательной частью, особенно для сборников - он з нал, что продержится в теплой морской воде несколько часов без всяких шлюпок и спасательных жилетов или там кругов море вызывало в нем непонятные тревожные чувства. Он все задавал себе вопрос: может, это гены хранят память о великом потопе? Ведь те, кто был с Ноем - не утонули. А кто утонул - какая память? Или и с ковчегом - все бред. А память хранить те времена, когда человек без конца борол с водой - в реке или озере, море или океане. Только эти моря-океаны потом примут для человека другие формы и будет он барахтаться в них, воюя за свое место под солнцем с ближними и дальними соперниками, с близкими друзьями и родными, и даже с теми, кого н икогда не знал и не видел. Ну а если даже и знал? Что это меняет? Вот он мог бы рогами упираься до упора, чтобы научиться строгать стихи как Липкинд сотоварищи, но не стал делать этого: и такой уровень его не устраивал, хотя писать эти ребята научились ловко. Ну и что? Годам к сорока он бы навострился, заимел бы знакомых в разных литредакциях и литотделам газет. Писал бы к праздникам про Ленина и Первомай (пусть попробуют не поставить!), но что с этого толку - если это - не уровень Маяковского (ну, это он потом поймет, что в раздувании этого поэта многое от политики, прочтет и тех, кто никогда не занимался никакой политикой, а строки их - бессмертны. Вот додумался этот же Катулл: "И ненавижу любя". А этот, восточный, которого то в Европе вряд ли и филологи знают, вдруг обронил: "Тебя увозит вдаль восходов и закатов бредущий караван". Это - о любимой. О незаметном и беспощадным поездателем красоты любимой, не отпускающий свою жертву, пока она не уйдет в ту самую даль о которой столетия спустя напишут проще, жесче и - не так поэтично. Вот каков!
– О смерти, неизбежной, о горести (постоянной) утраты дней с любимой написать так...Может, если бы ему х ватло таланта (ха-ха-ха - таланта - игра в рифмы (еще не талант!), но все же - если бы он написал так Земме, может, она не ушла бы от него? Наверно, тот средневековыый чудак любил свою Гульнору или Зебуниссо так же, как он - Земму? Видимо, есть потолок и у любви, выше которного - только горный свет в своей божественной прозрачности и непонятности.