Чтение онлайн

Лодька все это знал и старался "не надувать губы", чтобы не испортить расставание...

Он поехал в начале июля, на вторую смену.

В лагере Лодьке повезло. С первого дня. Он оказался в "фотобригаде".

На шумном и бестолковом сборе (который назвался "Организационный") чернявый горбоносый парень по имени Жора с Привоза набирал себе помощников.

Жора был старожилом "Сталинской смены". Сперва он приезжал сюда пионером (еще в военные годы), потом — "музыкальным помощником вожатого", а теперь был уже "полноправным

членом педагогического коллектива". Он учился в пединституте, а каждое лето проводил в милом его сердцу лагере. Числился Жора лагерным баянистом, но помимо этой должности тянул еще множество всяких "лямок". ("Это ж даже моя мама не может объяснить, как я еще не надорвался на такой каторге! Всё! Последняя смена!") Среди многих "лямок" была фотографическая. Жора обеспечивал снимками лагерные стенгазеты, стенды и альбомы.

На первом сборе Жора возгласил:

— Если кто-то что-то смыслит в искусстве фотографии, пусть не скрывает свои таланты! Этому человеку я гарантирую в течение смены богатую творческую жизнь, а в случае выдающихся успехов ценный приз — свой старый аппарат "Комсомолец", которым еще можно даже иногда делать снимки...

У Лодьки не было талантов и навыка. Просто он время от времени помогал Льву Семеновичу растворять химикаты и печатать фотографии. Лев Семенович хвалил его, говорил: "Получается..." Ну и несколько раз давал щелкнуть на дворе и на улице своим "ФЭДом", объяснив предварительно, что такое выдержка и диафрагма и как наводят резкость. Снимки (портрет Льва Семеновича, соседский петух Филя на заборе и кучевые облака над крышей сарая) оказались "вполне сносными"... Сейчас Лодька заколебался. Но Жора наметанным глазом заметил его осторожное качание вперед.

— Отлично! Как зовут? Всеволод Глущенко, так и пишем! Рад знакомству...

Лодька не спорил. Он сообразил, что работа в Жориной бригаде дает немало преимуществ. Например, когда лагерные фотографы проявляют и печатают снимки? Конечно же, в "мёртвый час"! Можно будет не киснуть после обеда в постели, а проводить время с интересом и пользой.

Еще к себе в бригаду Жора взял уже знакомых ему Олега Сайкина и Мишку Левина, а для "исполнения мелких оперативных поручений" — десятилетнего шустрого Митьку Зеленцова...

Жора давно и привычно строил из себя прирожденного одессита. На самом деле в черноморских краях никогда он не бывал, и настоящие жители Одессы, наверно, подняли бы на смех его повадки и говор. Но тюменским пацанам сравнивать Жору было не с кем, и он вполне сходил здесь за просоленного и удачливого обитателя южных побережий.

Разумеется, иначе как Жорой такого человека звать не могли (хотя на самом деле он был Юрий). А полное имя — Жора с Привоза. Потому что, как известно, Привоз это знаменитая одесская толкучка, на которой можно купить все — от американских камешков для зажигалок до румынского станкового пулемета... Впрочем, сам Жора никаких склонностей к торговле не проявлял. Он проявлял склонности к песням.

"Сталинская смена" располагалась в деревне Падерино, штаб лагеря занимал деревенскую двухэтажную школу — верхний этаж бревенчатый, нижний, приземистый, из кирпича. В просторной кладовке нижнего этажа были наглухо забиты окна: там располагались Жорины владения — фотолаборатория (именно она здесь именовалась Привозом). Утром и вечером на линейках, а также на лагерных праздниках и сборах Жора играл бодрые аккордеонные марши, а в остальное время проводил в Привозе. Здесь было хорошо. Июльская жара не пробивалась через влажные пористые кирпичи. Пока помощники, сопя от старания, разбалтывали в стеклянных банках проявители и закрепители, заряжали пленками бачки и при таинственном свете багрового фонаря печатали

на расшатанном увеличителе карточки, Жора музицировал. Аккордеон он прятал под лавку, брал со стены гитару и прочувствованно исполнял одесский репертуар.

Такие Жорины песни слушала не только фотобригада. Был круг избранных, которым дозволялось присутствовать на этих полуподпольных концертах. В "мёртвые часы", слиняв с коек ("мне надо в уборную"), он просачивались в манящий сумрак Привоза, на дверях которого раз и навсегда было выведено белилами, что посторонним (следовательно, и вожатым с воспитателями) вход строжайше воспрещен. Оно и понятно: открытая без спроса дверь могла стать причиной беды — засветки непроявленных фотопленок. Людям, допускаемым в Привоз, был известен стук-пароль. Дверь приоткрывалась, и счастливчик проскальзывал в багровую полутьму и ароматы химреактивов. Иногда таких посвященных набиралось десятка полтора. Жора включал вентилятор. В длинной, хитро изогнутой (чтобы не проникал свет) вытяжной трубе начинал ворчать самодельный пропеллер. Это придавало Привозу дополнительный уют.

— Ну шё вы сгруппировались на этой жилплощади? — вздыхал фотограф и музыкант. — Или вы ждете, что бедный Жора снова станет надрывать голосовые связки? Это надо же, какие дети! "Молдаванки и перессы"...

Таким прозвищем Жора награждал слушателей не без причины.

В песне, которой Жора всегда начинал свои выступления, были слова, что "и Молдаванка и Пересыпь уважают (или обожают?) Костю-моряка". Откуда было знать сибирским пацанам, что Молдаванка и Пересыпь — это знаменитые в Одессе районы? Многие думали, что Костю уважают живущие в тех краях молдаванки, а также девицы какой-то таинственной национальности (или профессии?) — перессы. Так и подпевали.

Лодька знал, как петь правильно, папа еще несколько лет назад разъяснил ему это (он ведь бывал в Одессе!) Но остальные...

Костя время от времени втолковывал слушателям истину, однако часто появлялись новички, не знавшие одесской географии и привыкшие петь про неведомых пересс.

Жора горестно махал рукой:

— Эти люди окончательно отправят меня на тот свет с недопетой строчкой в зубах.

Прозвище "молдаванки и перессы" годилось прежде всего для девчонок, а Жориными почитателями были мальчишки. Однако они не обижались. Впрочем, посещала Привоз и одна полноправная "пересса" — девчонка-горнист Тамара Горячева. Или попросту Томка. Конопатая, длинная, Лодькиных лет или чуть помладше. Впрочем, о ней позже...

Исполнив песню про Костю-моряка, Жора переходил к другим номерам. К тем, которые не встретили бы одобрения у педагогов "Сталинской смены", а у "молдаванок и пересс" вызывали полное понимание.

С одесского кичманаБежали два уркана... —

высоким голосом начинал Жора, и повисало молчание, в котором лишь изредка застревал осторожный смешок.

Один был в полушубке,Другой был в бабьей юбке,А третий совершенно без штанов...

А потом кто-нибудь обязательно просил:

— Жора, давай Мурку! Ну, пожалуйста...

Жора для порядка покачивал головой: "Эти дети уморят меня..." И начинал...

Лодька слышал песню про Мурку и раньше. Иногда на Стрелке старшие дурашливо исполняли ее под бренчащую гитару Вовчика Санаева. А раза два в гостях у Лодькиных родителей пел "Мурку" подвыпивший папин знакомый, механик с самоходки "Березово". Но у Жоры песня сильно отличалась от той, привычной (лишь отдельные строчки были знакомы).