Чтение онлайн

Раз пошли на дело я и Рабинович... —

выводил Жора тонко и печально, —

Рабинович выпить захотел...Отчего не выпить Бене с Молдаванки,Отложив на завтра срочных дел...Если будем выпить, надо закусить нам.Мы зашли в шикарный ресторан.Там сидела Мурка, у нее под юбомДробом был заряженный наган!

Этот столь необычно заряженный и так укромно спрятанный наган всех веселил необычайно.

Ни Славка Рабинович, ни Мишка

Левин, сидевшие в общем кругу, не думали обижаться на песню. Да никому и в голову не приходило, что могут обидеться. Потому что в песне был лишь окутанный притворной грустью одесский юмор и больше ничего. А Рабинович выглядел в ней даже героически.

Здравствуй наша Мурка, Мурка-агентурка!Мы тебя последний раз смотреть!Ты малину нашу всю зашухерилаИ за это будешь умереть!Рабинович стрельнул, стрельнул — промахнулсяИ попал немножечко в меня-а (ай-яй-яй-яй)!..Я лежу в больнице с дыркой в ягодице,Рабинович пьет уже три дня...

Песни песнями, смех смехом, а пленки между тем проявлялись, снимки печатались и фотогазета "Зрачок" (с нарисованным у заголовка глазом-объективом) каждые три дня появлялась на фанерном стенде у столовой. Правда, почти всякий раз неизвестные злодеи переправляли букву З на С, и Жора ходил, угнетенный людской неблагодарностью. Многие Жоре сочувствовали. Особенно — грузная и боевая директорша с именем и фамилией, словно взятыми из кинокомедии: Рената Мефодьевна Хайдамаки. Она каждый раз грозила "отыскать этих бессовестных хулиганов и немедленно отправить домой с соответствующей характеристикой". Ах, кабы все похвальные намерения исполнялись...

Жора быстро утешался. И продолжал петь. Кстати, пел он не только в своем Привозе, а еще и за "буераками". Это было местечко за поросшими густым березняком овражками. После вечерней линейки Жора уходил туда с аккордеоном и несколькими певцами — как бы на репетицию. Вскоре там, на лужайке, собиралось человек двадцать-тридцать. Разводили костерок (начальство его не разрешало официально, однако и не запрещало). На таких "репетициях" Жора с ребятами исполнял не только те песни, где непрестанно рифмовалось "пример-пионер", но и "одесские". А иногда и похлеще — например, про часового, который имел неосторожность пукнуть на бастионе. Оказавшиеся среди бесшабашных мальчишек "перессы" делали вид, что возмущаются, и затыкали уши. Но не убегали.

Иногда "репетиции" затягивались допоздна. Тогда на дальние позиции выдвигались добровольцы-часовые. Чаще других — Митька Зеленцов и Мишка Левин. Случалось, что они сдавленно кричали сквозь листву:

— Атанда! Хайдамаки на линии атаки!

— Дети! Дружно! — командовал Жора и разворачивал аккордеон на всю ширину.

Это чей там смех веселый,Чьи глаза огнем горят?! —

взлетало над желтыми языками костра. —

Это смена комсомола,Юных ленинцев отряд!

Рената Мефодьевна решительно выдвигалась из березняка в освещенное костром пространство.

— Жора! То есть Юрий Константинович!..

Пионер, не теряй ни минуты!Никогда, никогда не скучай!Пионерским салютомУтром солнце встречай! —

бодро неслось в ответ.

— Юрий Константинович! Давно был отбой. Дети нарушают режим!

Ты всегда пионерским салютомСолнце Родины встречай! —

вдохновенно

орали дети.

— Жора, вы в самом деле хотите встречать здесь утреннее солнце? — в голосе Ренаты Мефодьевны крепли директорские нотки.

— Но ведь спевка же! — стонущим голосом начинал доказывать "музрук". — Если не успеем разучить репертуар к заключительной линейке, с кого спросят? С Жоры спросят... Жора всегда баран отпевания... то есть тьфу! Козел отпускания.

— Отпущения... Юрий Константнович, дети поют прекрасно, однако спать, спать, спать...

— Ну, Ренаточка Мефодьевна, — принимались подлизываться наиболее любимые директоршей "перессы". — Еще одну песню, для души...

— Так и быть, для души... — Она складывала на груди могучие руки, давая понять, что это ее последняя уступка.

Жора снова растягивал аккордеон.

Пе-ервая пуляРанила коня.А вторая пуля...Ах... ранила меня...

Хор обрадованно подхватывал:

Любо, братцы, любо,Эх, любо, братцы, жить!С нашим атаманом не приходится тужить!

Иногда среди голосов отчетливо звучало вместо "с нашим атаманом" — "с нашей Хайдамаки". Но Рената Мефодьевна оставалась неподвижной и снисходительной...

А Лодька подпевал, как умел, и чувствовал, что ему здесь хорошо...

Раньше Лодька был в лагере всего раз. После четвертого класса. Но впечатлений осталось мало. Они вскоре оказались замазаны, как черной краской, другими впечатлениями — арестом отца. И о лагере Лодька почти не вспоминал — какой смысл вспоминать о радостях, если после них навалилась беда!

И вот теперь он как бы очнулся — стали часто приходить на память дни той лагерной поры. Перепутывались с нынешними. Иногда казалось даже, что ему по-прежнему одиннадцать лет и все еще длится смена сорок восьмого года. Правда, в тот раз Лодька был не здесь, а в лагере у села Верхний бор (гораздо дальше от города, чем "Сталинская смена"). Однако все было похожим — и линейки, и пионерские речевки, и сборы, и сигналы горна по утрам и вечерам. И смолистый запах сосен, и встревоженные команды вожатых во время шумных купаний...

Судьба словно подарила Лодьке напоследок еще один кусочек детства (так он думал тогда), и не было нужды отталкивать этот подарок. Он спокойно отдался лагерной жизни, в которой не замечалось больших радостей, но не было и никакой печали. Безмятежное такое лето...

Лишь один раз кольнула тревога. Недалеко от деревенского пруда Лодька встретил Матвея Андреевича. Видимо, тот отдыхал в Падерино. Шел Матвей Андреевич с удочками в одной руке и с тростью в другой. Шел ссутулившись, медленно, казался усталым. Сразу вспомнились разговоры о его затяжной болезни, о том, что больше не станет работать в школе.

— Здравствуйте, Матвей Андреич...

— А... здравствуй, голубчик...

"Наверно, не помнит меня", — мелькнуло у Лодьки. Но Матвей Андреевич улыбнулся:

— Как дела? Сочинил еще что-нибудь после "дантесовой кольчуги"?

— Не-е... пока ничего. Ведь каникулы... — Не говорить же про "Стасю в ангельской ипостаси"!

— Ну, отдыхай... — И пошел. Лодьке стало не по себе. Но, по правде говоря, не надолго...

... А весенние огорчения Лодька старался не вспоминать. Занимался здешними фотоделами. Дел хватало. Жора быстренько обучил его управляться с аппаратом "Комсомолец" (оказалось, что снимки можно им делать не "иногда", а вполне нормально). Фотобумаги было — завались. Она считалась какой-то "нелимитированной", списанной, директорша Хайдамаки где-то раздобыла ее в немерянном количестве. Качество так себе, но для лагерных нужд годилось. Химикатов тоже было достаточно.