Трофейная банка, разбитая на дуэли
Шрифт:
Борька и правда позабыл про "герценских", знал теперь только "дворцовых" друзей. Ну, они, по правде говоря, стоили того! Лодька тоже с удовольствием думал о каждом.
Эдик — он порой чересчур самолюбив, но скрывает свой недостаток за удивительной сдержанностью и вежливой улыбкой. Ни разу не намекнул никому, что мог бы принца сыграть в тыщу раз лучше Лоди Глущенко. (Лодька сам однажды намекнул про это Агнии Константиновне, но та сказала: "Нет-нет, Эдик Савойцев на своем месте".)
Аркаша Вяльцев постоянно весел, со всеми радостно дружелюбен, откровенен
— Он какой на самом деле, такой и на сцене. Звонкий, как колокольчик.
Кирилл был здесь же. И заметил:
— Это так. Ему легко звенеть под любой дугой...
Лодька слегка подосадовал на эту реплику. Но подумал и отнес ее за счет плохого настроения Кирилла: у того были какие-то сложности с военкоматом...
О девочках что говорить? Стася она и есть Стася. Знакомы с января, а будто давным-давно. Правда, сейчас она как бы растворилась в компании семерых товарищей. Из отношений "один на один" у них с Лодькой осталась только переписка с "дырчатым шифром", да и к ней они прибегали все реже, не хватало времени. Но Лодьку такое положение дел не тревожило, он считал, что объясняется это привыканием друг к дружке: нельзя же без конца обмирать от первых чувств. Никуда Стася все равно не денется.
Про Агату — про томную семиклассницу с тяжелыми бархатистыми глазами —Лодька думал меньше, чем про других. По правде говоря, он и другом ее считал постольку, поскольку она была дружна с Эдиком. Между ними двумя порой возникали "кое-какие сложности отношений" и тогда их рыцарски мирил Клим Моргалов. Сам Клим тоже был неравнодушен к Агате (это "совершенно секретно" знали все), но не позволял себе "никакого проявления чувств". Он считал непозволительным, чтобы общая дружба дала хоть какую-то трещинку из-за сердечных дел.
— Дружба должна быть без всякой щербинки, — несколько раз говорил он Борису, Лодьке и Аркаше. — Эдик может быть уверен: я не встану поперек дороги...
— У Клима крепкий характер, — сказал как-то Борька, когда они с Лодькой вдвоем шагали от школы. — Это у него, наверно, отцовское. Отец у него офицер, майор...
— Каких войск?
Борька немного замялся.
— Ну... он служит в безопасности государства...
— В МГБ, что ли? Ну и ну...
Борька ощетинился:
— А чего такого! Там же не только те, кто сажал невиноватых. Они и со шпионами борются. Знаешь, сколько немецких разведчиков во время войны переловили!
Лодька знал. И "ничего такого" к Моргалову не ощутил. Подумал только: "Понятно, почему Клим живет в "Реконструкторе"...
Кстати, и другие "дворцовские" жили не худо. У Аркаши родители работали в большом тресте, у Эдика в горисполкоме, у Агаты отец служил каким-то начальником на пристани. Только Стасин папа был "рангом пониже" — мастер на Судостроительном заводе. Так или иначе, у каждого отцы были живы и на свободе. Кроме Борьки и Лодьки...
А Борька вдруг засмущался снова, ссутулился и проговорил:
— Слушай, Лодь, ты не скажи случайно Климу и другим ребятам
про моего отца. Я им объяснил, что он погиб в сорок первом на фронте... Он ведь и правда мог погибнуть, тогда многих арестованных посылали в штрафбаты...— Ну... ладно. Ты тогда тоже не проговорись. Про моего...
Борька помолчал, пнул коленом раздрызганный портфель и признался:
— Понимаешь... я уже проговорился. Так получилось. Клим спросил: "Кто Лодин папа?", а я сказал: "Он моряк, на войне ему повредило руку". Он спрашивает: "Значит, сейчас не плавает? А чем занимается?" Я не придумал, что ответить и говорю: "На севере работает". Клим сразу: "В лагере, что ли?" А я: "Нет, живет под Салехардом"... Ну, а он: "А, значит, в ссылке..."
— Боря, ты полный идиот, да? — не сердито, даже ласково спросил Лодька.
— Ну почему?! Я подумал: может, это даже на пользу. Вдруг Клим что-нибудь узнает через отца и тот постарается помочь... Моему-то уже никто не поможет, а твоему — вдруг?..
— Правда идиот, — укрепился в диагнозе Лодька.
— А чего ты перепугался-то? — спросил Борька уже без виноватости. — Все равно там про Сергея Григорьевича все известно. А ребятам Клим не скажет ни словечка...
— А я и не перепугался! Мне отца стыдиться нечего, я за него кому хочешь морду набью!
— Набей мне, — покаянно попросил Борька.
— В самом деле идиот...
Надо отдать Климу Моргалову должное: он ничем не показал, будто что-то знает про Лодькиного отца. И относился к Лодьке так же дружески, как и раньше. Даже заступился за него перед Борькой, когда случился жесткий, испортивший Лодькино настроение спор.
Было это после воскресной репетиции, двадцать второго апреля. Всей компанией шли из Дворца по улице Ленина, в сторону Стасиного дома. Совсем уже было тепло, набухали почки, летали бабочки. Когда миновали Спасскую церковь, Лодька весело сообщил:
— А вот в этом доме мы с Борьк... Боречкой Аронским мучились первые годы школьной жизни.
— Ага. Меня там однажды в подвал посадили за плохое поведение, — подтвердил Борька.
— А вот нынешние мученики, — сказала Стася. — Чего это они страдают в выходной?
— Ленинский праздник, наверно, — догадалась Агата.
Из дверей полутораэтажного здания школы номер девятнадцать выскочила стая мальчишек и девчонок. Гвалтливые, как воробьята. И стали разбегаться.
— Смотрите-ка, Лёнчик, — томно обрадовалась Агата. — Лёнчик, здравствуй...
Он остановился.
— Здравствуй...те, — весело сказал он всем, но в первую очередь Агате (видимо, они были знакомы). Глаза, которые на сцене казались черными, теперь были темно-синими. И отражали полуденные солнышки.
Лёнчик был одет так же, как тогда, на концерте, только на голове большущая (совсем не подходящая для него) кепка с поломанным козырьком, а поверх матроски легонькое серое пальтишко. Оно было распахнуто. Лодька вспомнил, как во втором классе тоже распахивал пальто, чтобы в своем куцем костюмчике не выглядеть тонконогой девчонкой. Но Лёнчик, наверно, расстегнулся не поэтому. Хотел, чтобы все видели его шелковистый алый галстук.