Трибунал
Шрифт:
— Вы хорошо показали себя при первой операции, — произнес полковник и положил перед солдатом пару утренних газет.
«Судовой магнат найден зверски убитым», — гласил заголовок верхней. Под ним размещалась целая простыня текста, в которой рассказывалось, каким же славным парнем был при жизни этот самый убитый. И денег на благотворительность давал, и целых три приюта для сирот кормились с его пожертвований. Вот только не экономь он деньги на производстве, и сирот стало бы меньше. Но за такие мысли журналистам не заплатят. Для окончательного скатывания в лизоблюдство не хватало только фразы: «И на кого ж ты нас оставил-то, благодетель?» Хотя… Кузнечик видел
«Террористы объявили нам войну?» — этот уже со второй. Кузнечик присмотрелся и понял, что это сегодняшняя «Тарлосс Таймс». Судя по заголовку и первым верхним строчкам, тон Галарте выбрала не самый приятный. Похоже, госпожа-журналистка восприняла как вызов вчерашнее письмо.
Вот за это ее и любили в войсках — смелость на грани безумия.
Она была отбитой на всю башку авантюристкой, не боящейся даже самой смерти. Ирма писала свои тексты искренне и с огнем. Но первые статьи принесли ей не только славу, но и толпу недоброжелателей, в основном среди командного состава и «паркетных» офицеров. Один из таких на вопрос о ней даже сказал: «Что светская баба может знать о войне?»
В тот же вечер, как эти слова донеслись до журналистки, она выбила себе редакционное задание, загрузилась в теплушку и понеслась в направлении фронта.
Одним своим приездом в войска она словно сказала всей этой штабной сволочи: «Я тут, сижу в окопе с остальными. Я не боюсь сдохнуть. Я женщина, а бабы в этой ситуации — вы, господа с чистыми эполетами».
Вот поэтому ее и читали.
— Спасибо, сэр. — Принимать похвалу, да еще и по такому поводу, оказалось до ужаса непривычно, так что Кузнечик замялся. — Я только выполнял свой долг.
— Не скромничайте, юноша.
Полковник поднялся и сделал несколько шагов по кабинету. Он остановился у шкафа-стенки, открыл откидной ящик и вытащил небольшой стакан и темную бутылку с чем-то явно очень дорогим. Парой ловких движений командир наполнил стакан янтарной жидкостью и вдохнул аромат, прикрыв глаза.
Насладившись запахом дорогого алкоголя, Полковник слегка пригубил.
— Умел же жить человек. Хотите? — На этих словах взгляд его метнулся к одному из пустых стаканов.
— Спасибо, не пью.
Хотелось еще добавить: «После вчерашнего вискаря уж точно».
— Вы переживаете по поводу вчерашнего убийства, рядовой?
— Вы…
— Конечно, знаю. Я все знаю про своих людей. Все! И это не шутка.
Кузнечик побледнел, но спокойный тон командира не изменился:
— Не переживайте, рядовой. Я все понимаю. Наказаний не будет.
— Благодарю. Если я…
— Спокойно. Я, наоборот, рад, что так вышло. Напряжение в обществе должно расти, иначе какой смысл делать то, что мы делаем? Только через боль становишься сильнее. Так что, не передумали отказываться?
— Нет, благодарю, — вновь отказался Кузнечик.
— Тридцать шесть лет выдержки, — предпринял последнюю попытку командир, но, заметив все такой же уверенный взгляд подчиненного, только улыбнулся. — Ну ладно. Не хотите, как хотите.
Полковник поставил стакан рядом со стопкой бумаг и сел обратно за стол.
— Как я уже сказал, вы хорошо себя показали, рядовой. Эрик был того же мнения, что и я. К тому же я еще помню, как отзывался капитан д’Алтон о вас.
— Простите… я не…
— Он говорил о вас, как о на редкость хорошем и исполнительном молодом человеке. А похвала от столь достойного офицера в моих глазах стоит много.
Кузнечик сглотнул подступивший к горлу ком.
Эдуард был
первым, кто ушел с их улицы на призывной пункт. В тот же вечер, как император объявил военное положение и подписал указ о мобилизации, он уже стоял в очереди на прохождение медицинской комиссии.Только немногие друзья знали об этом, да еще Кузнечик. Даже сейчас, годы спустя, парень помнил во всех подробностях, как последний раз увидел его в окне. Мальчишка не видел лица, а только его одинокую фигуру, бредущую по улице, да гигантскую тень. Тень настоящего великана! Он ни от кого не прятался — шел гордо и прямо, как патриот и мужчина. Он будет писать, но крайне редко. Короткие клочки бумаги будут зачитаны или пересказаны каждому гостю дома. Он станет местной легендой и примером для всех мальчишек. Вот только на четвертый год войны письма прекратятся. Капитан будет в составе группы войск генерала Маркберга и попадет в окружение вместе с ними.
Только после последнего, удачного прорыва в дверь его дома постучит пара солдат. Они сообщат безутешной матери, что ее старший сын погиб, как и младший.
— Благодарю. Капитан был действительно хорошим человеком.
— М-да. Не оттолкни он меня тогда, и сейчас мы бы с вами не разговаривали.
Полковник сделал глоток из стакана, и коньяк показался ему в этот раз отвратительным. Капитан д’Алтон… Хороший бы получился старший офицер, мог вполне вырасти в отличного командующего полком или даже целой армией, не поймай он грудью ту пулю, что предназначалась ему.
— Ладно. — Разом помрачневший Полковник встряхнулся и возвратился к теме разговора: — Вернемся от мертвых к живым и к пока живым. Я хочу, чтобы вы участвовали в захвате второй цели.
— Но… — начал рядовой, и резкий взмах руки командира оборвал его речь на полуслове.
— Никаких «но». — В голосе Полковника зазвучал металл. — Войдете в группу капитана Гараева. После… скажем так, неудачного захвата у него недобор бойцов. А вы, как я помню, знакомы с тактикой ведения городских боев.
— Да, сэр. Служил в третьей ДРГ, участвовал в паре подобных операций.
— Думаю, что этого достаточно, тем более что нам будут противостоять не кадровые военные. В общем, вы меня поняли. Задачу получите у капитана, он вам все расскажет. Могу только сказать, что проще, чем с Дуарте, не будет.
— Конечно, я понимаю, сэр! — Кузнечик кивнул.
— Свободны.
Капитан Гараев был высоким крепким мужчиной далеко за сорок.
Глаза, как и лицо, практически все время ничего не выражали. Он словно постоянно спал с открытыми глазами, был скуп на движения, и Кузнечику показалось, что даже дышит капитан через раз. Одет он был в простую полевую форму первого образца, при этом долго и хорошо ношенную. Пуговицы много раз перешивались, о чем говорили разные нитки, а лампасы были давно спороты. В нескольких местах виднелись аккуратные заплатки и швы. Но даже несмотря на это Кузнечику показалось, что он — ожившая каменная статуя.
Выслушав объяснение, Гараев только указал на одного из солдат и пояснил:
— Гангрена. Расскажет.
— Вас понял.
Гангреной оказался невысокий парень чуть старше Кузнечика, может на год или два. Вот только отличались они как небо и земля. Он был коротко стрижен, практически «под ноль», серьезен, как и капитан, а еще слеп на один глаз. Весь правый глаз солдата был насыщенного красного цвета, словно кто-то плеснул чем-то крайне едким.
— Эндрю, или Энди, — представился одноглазый и протянул руку, — но все зовут Гангреной. Ты тоже зови, я привык.