Трибунал
Шрифт:
— Я мадемуазель.
— Виноват.
— Ничего страшного, вы можете звать меня просто Лили.
На этих словах Камаль поймал строгий взгляд от Ирмы. «Давай, рискни, если жизнь не дорога», — говорил он. Рисковать не захотелось, так что Йона продолжил:
— Мадемуазель Навран, расскажите мне все, что помните про этого парня. Нам нужно будет составить ориентировки, словесный портрет и прочее.
— Так… — произнесла свидетельница робко. — Простите, но я могу его нарисовать.
Повисла гробовая тишина.
— Вы можете? — Йона все еще не верил своему везению.
— У меня за плечами десять лет в художественном училище. Я устраивалась сюда
— Что вам нужно для портрета?
— Бумага, чем рисовать и минут пятнадцать времени.
Ирма метнулась к ближайшему столу, выдернула из стопки с бумагой чистый лист, а из банки цанговый карандаш. Полчаса спустя Йоне было достаточно только мельком взглянуть на портрет курьера, чтобы забыть, как дышать. Сердце болезненно сжалось, а уголок губы дернулся. Йоне казалось в этот момент, что он бредит, или перегрелся, или еще что-то. Мозг отказывался принимать этот портрет в качестве реальности.
Строгие черты лица, аккуратный прямой нос и непослушную копну волос в таком сочетании инспектор узнал сразу. Только у мужчины с портрета взгляд был другой — грустный, полный боли и непонимания. Словно у маленького ребенка, который впервые столкнулся с чем-то ужасным.
В каком-то смысле именно так все и было.
«Быть такого не может», — прошептал инспектор тихо. К счастью, никто из присутствующих не смог ничего разобрать.
— Вот, как-то так. — Лили протянула портрет инспектору, и тот неохотно его взял.
— Где я могу снять копию? — спросил Камаль тихо.
— Конечно, вон там в двести третьей фотокопир, — указала Лили на дальнюю комнату по правую руку.
— Нелин, — позвал он помощника, стоявшего поодаль. — Иди-ка глянь.
Д’эви неохотно поплелся за ним. В комнате с копиром Йона без лишних предисловий протянул картинку помощнику.
— Узнал? — спросил Камаль на доленге.
— Его не узнаешь… М-да… Что за херня, а, сержант?
Йона быстро забрал рисунок и сунул в аппарат для снятия копий. Мелкие шестерни заскрипели и принялись гонять печатную головку взад-вперед.
— Вот и я не знаю. — Голос инспектора был тихим и вкрадчивым. Таким, что звук работающей машины его почти перекрыл.
— Ни на день не постарел, сопляк.
— Ага, это я тоже заметил. Название «Трибунал» помнишь?
— Не особенно.
— Купер говорил, что Тэммы были связаны с этим.
— Три мертвых штурмовика, потом Кузнечик. Не похоже на совпадение.
— Вот и я так подумал. Надо поспрашивать Варломо.
Камаль вытащил две фотокопии из лотка и, сложив втрое, сунул в карман. Нужно быстро поговорить с Варломо, пока никто не наделал глупостей. Трудно будет объяснить «кабинетным» лицо Кузнечика на ориентировке. Ой как трудно! Вариант «не имею и малейшего понятия» они явно не примут за улику.
Нет, все-таки без разговора со священником не обойтись. Ведь только он может хоть что-то прояснить. Особенно Камаля интересовал вопрос, с каких пор мертвецы начали оживать почти что через декаду и бродить по городу?
Глава 13
Кузнечик праздно шатался по городу. Он притащил пакет с пальцем и передал через секретаршу Галарте. Следить не было приказа, так что на этом все дела, которые поручил ему Полковник, были закончены.
На сегодня.
Парень впервые за долгое время оказался предоставлен сам себе. И хотя он давно не пил ничего алкогольного, но сейчас выглядел так, будто крепко выпил. Уже несколько часов он просто ходил и наслаждался
на редкость хорошим днем. Всю неделю шли дожди, а вот сегодня распогодилось. Небо было приятного голубого цвета, и ни единого облачка. Солнце отдавало последние капли света и тепла перед тремя месяцами кошмара, которые назывались зимой в Новигаре. Парень прикрыл глаза, вдохнул сырой осенний воздух.Успех окрылял. Они сделали это. Мартин Дуарте IV мертв, очень скоро полицейские найдут его труп. И тогда о них заговорят. О… как о них заговорят. Их будут бояться все, у кого совесть нечиста. Каждый вор, казнокрад или продажный чинуша будет дергаться от любого шороха, от любой случайной тени. Пример Дуарте вернет этим ублюдкам ощущение небезопасности и страх перед смертью.
Вороватый магнат стал первым вычеркнутым в длинном списке тех, кто слишком уж задержался на этом свете. Было в этом что-то по-настоящему неправильное: хорошие парни — лучшие люди страны — умирали в грязи, крови и дерьме. Зачастую у них даже не было отдельной могилы — как накрыло снарядом, так и остались лежать в земле. А вот такие паразиты жили припеваючи и даже не задумывались, что их благополучие куплено тысячами смертей. Высшая несправедливость.
А «Трибунал» одну такую несправедливость вчера исправил. Первую в очень длинном списке.
И Кузнечик в этом поучаствовал. Да, большую часть работы, конечно, выполнил Хорист, но все же… Солдат был сейчас практически счастлив оттого, что он снова стал чем-то большим, нежели просто человеком. Да, он — лишь винтик в машине справедливости, но зато в его жизни снова появилась цель.
Каждому человеку нужна цель, даже если эта цель — карать негодяев. По крайне мере, за такую можно и умереть с честью! Мысли парня вновь и вновь возвращались к вчерашней казни. Хорист, конечно, был форменной сволочью, но свое право на расплату он заслужил. Выстрадал на поле боя.
Интересно, познакомься они до войны, смогли бы подружиться? Конечно же нет, они из разных городов, из разных слоев общества. Хорист еще и старше был на двенадцать лет. Случайные напарники и тогда не смогли бы найти чего-то общего. Но… история не имеет сослагательного наклонения. Случилась война, которая переломала жизни всем и каждому.
В раздумьях Кузнечик забрел непонятно куда. В этой части города парень раньше не бывал. Да и сам город изменился за десять лет. За такой срок даже самое родное место может измениться до неузнаваемости. Кузнечик подметил это, еще когда следил за Мартином, ходил с Хористом по родным улицам и с трудом узнавал места. Все было другим, и все были другими, какими-то непривычно измельчавшим. Дворцы превратились в лачуги, а гиганты утратили свой рост и стали обычными людьми.
Пару раз попадались знакомые, и от этих встреч в груди жгло сильнее всего.
Так хотелось, чтобы они обратили внимание, просто всмотрелись и поняли, что этот странный тип — знакомый мальчишка из дома вверх по улице. Вот только эти постаревшие на десять лет люди проходили мимо, стыдливо опуская глаза, и даже не могли о таком подумать.
Рядовой разрывался меж двух миров.
Застрял между фронтом в своей голове, где царила смерть, и домом, который он не понимал и где был совершенно чужим. Вокруг все было непривычным: девчонки одевались по другой моде, играла новая, странная музыка, которую Кузнечик не понимал и не принимал. Нет, не то чтобы она была совсем уж плоха, просто не приходилась ему по душе. Хорошая музыка, она, как любимая женщина, — для каждого своя. Детвора играла в другие игры и мечтала о чем-то непонятном.