Чтение онлайн

Как-то с улыбкой Джоконды она сообщает об этом Н., произнося слова с томной растяжкой, и тот догадывается, что ей, не исключено, даже нравится этот взгляд. Впрочем, Н. пока не считает нужным что-то менять, к тому же Ильяс еще не закончил ремонт комнаты. Улыбка Джоконды на Н. действует, но не так, как, вероятно, хотелось подруге.

Ночью она иногда просыпается и, лежа с открытыми глазами, прислушивается к покашливанию за стеной или легкому скрипу кушетки, на которой спит Ильяс. «Вот уж не думала, что снова буду жить в общежитии, как в студенческие годы», – шепчет она сонному Н., касаясь влажными губами мочки его уха. И даже сквозь сон на Н. обрушивается лавина ее прошлого, про которое ему, вообще-то,

мало что известно, а теперь вот оказывается, что студенткой подруга жила в общежитии и было это в городе Перми.

Впрочем, Н. уже не в том возрасте, чтобы ревновать к ее прошлому, но и совсем остаться равнодушным не может, поскольку нравы в общежитиях известны.

Ильяс тоже часто ворочается и вздыхает, похоже, и его сон беспокоен, несмотря на вполне сносные условия нынешнего проживания. Женщина не то что нравится ему, просто он или что-то в нем откликается на ее присутствие, пусть даже за стенкой (кстати, довольно тонкой). Что-то ему мерещится в полудреме молодого сильного организма, какие-то видения проплывают, и это тревожит не только его, но и дремлющего рядом кота Василия. Когда женщины не было, все было намного проще.

Работает Ильяс, как и прежде, неторопливо, комната, которую он занимает и ремонтирует, почти готова: обои наклеены, потолок побелен, розетки поставлены. Временами ему приходится отрываться от работы, если кому-то из знакомых Н. требуется срочная помощь. Н. по-прежнему отпускает его, но женщине это не нравится, она недовольна, что работа в квартире стопорится, а Ильяс где-то в отсутствии и возвращается, бывает, довольно поздно.

Тот и вправду не торопится назад, для этого свои причины: встречаться лишний раз с женщиной ему не хочется. Или, наоборот, хочется, но все равно в тягость, поскольку это имеет отношение и к Н.

Однажды Ильяс не приходит ночевать. Не приходит и кот сибирского происхождения Василий, для которого спрыгнуть с высоты их окна – пара пустяков. Они не приходят одну ночь, и вторую, и третью.

Это ли не повод для тревоги? Полиция, хулиганы, мало ли что?..

А может, ностальгия замучила и рванул обратно на родину? Ну тогда бы хоть сообщил!

Главное, впрочем, чтоб чего худого не случилось. Москва – джунгли!

Ильяса жаль не меньше, чем кота, хотя, понятно, раньше или позже неизбежно пришлось бы расстаться. Да и подруга ворчит. Пусть и в соседней комнате, а все равно – посторонний. Чужой…

Она не могла, не могла, не могла… это как обморок (ее слова)… она не хотела…

Он узнаёт об этом, когда все уже произошло. Днем с этим, своим, прежним, с Юрой (имя), а теперь уже с ним, с Севой (его она напевно зовет Севунчик). Прошло всего ничего, каких-нибудь полдня. Сева сидит на краю постели, вжав ладони между колен и зябко сведя плечи, его тень в лунном свете кажется горбатой. Еще он покачивается взад-вперед, словно готовясь к какому-то решительному шагу, но никакого шага он не делает, а выпивает стакан и мешком валится на постель рядом с Натой. Ему все равно, его уже нет. Мир рушится во тьму.

Утром о н просыпается с болью в затылке и трясущимися руками. Что же такое было вчера… или когда?.. Он не может вспомнить, но все-таки что-то начинает проступать сквозь морок: ну да, были вместе, он был с ней, в первый раз, по-настоящему, и все бы замечательно, но потом… Что же было потом? Он лежит с закрытыми глазами, то зеленые, то желтые переливающиеся круги, словно кто-то внутри пускает мыльные пузыри. На лице страдальческая гримаса. Неужто и вправду?

Не могла, не могла, не могла… это как обморок… она не хотела…

Этот Юра, ее прежний, нагрянул утром

и исчез уже к полудню, Сева его так и не увидел. Он был в поле, а в общагу вернулся только к обеду. Ната, подсев к нему, светлая прядка на глаза, обреченно сказала: «Юра приезжал», помолчала и вслед за тем с нескрываемым облегчением выдохнула: «Все кончено». То есть между ней и этим Юрой, ее парнем, который то ли был, то ли не был (Севе почему-то в это не очень верилось), а оказывается, все-таки был (раз появился).

Был и исчез, не человек – тень. Он и прежде был тенью, Ната время от времени говорила: «А Юра…» – и сразу становилось ясно, что она ничего больше позволить не может, она, хоть Сева ей и симпатичен, занята, у нее есть тот, другой…

Что ж, на нет и суда нет, ее верность вызывала только уважение, хотя Сева и пытался… Фактически весь срок, все долгие и в то же время скоротечные двадцать девять дней. Вечерами, после работы, не отходил от нее, иногда они забредали вдвоем к реке, сидели рядом у костра, который иногда разжигали вечером небольшой компанией, но все это было исключительно платонически, чистая такая романтика, разве что случайно сорванный поцелуй. «А Юра…»

Ох, и икалось, наверно, этому Юре. Может, потому и не выдержал, возник чуть ли не в последний день: как тут его Ната?..

Сева его не застал, не успел – хоть бы поглядеть, что за парень. Чтобы не тень. Может, тогда бы стало полегче, а то Юра и Юра, только и слышал про этого Юру, причем в самые неподходящие моменты. Ната отстранялась или убирала его слишком раззадорившиеся руки, гладила, как ребенка, по волосам и мягко, но требовательно произносила своим певучим голосом: «Сева, послушай…» И все это понятно что означало…

Ну и ладно! Сева вроде и не страдал особенно – как есть так есть. Может, в закатах и рассветах, если вместе, если плечо к плечу, да даже и просто рядом, если перекинуться парой слов, голос услышать, потом тишину, шелест листьев, тихое воздыхание ветра – так ведь и достаточно.

Севу, понятно, манило. Влекло. Притягивало. И Ната как-то отвечала, пусть и сдержанно. Не совсем он ей был безразличен, заметно было. И что он влюблен в нее, нравилось, и что добивается…

Юра? Так ведь не муж, да если и муж. Сева его знать не знает, и пусть он будет где-то там, где он есть, тень, знай свое место, пусть будет. Они же здесь, рядом, и он может смотреть влюбленными, страждущими глазами, может коснуться ее руки, а то и, осмелев, особенно после стопки, приобнять за плечо или даже положить горячую ладонь на ее обтянутое джинсой колено. И главное, все ближе и ближе, с каждым днем. Что-то стиралось между, грань, разделявшая их, стиралась, еще шажок, еще…

В общем, все к тому.

Когда же все-таки произошло и тихий свет сошел на него, и покой, и истома, он сначала даже не понял, про что она. Шепот жалкий. Что, опять Юра? Но это уже в прошлом, далеко-далеко… И только потом начало доходить: может, и далеко, а только она и этот Юра были вместе, и не когда-то, а совсем недавно, то есть какие-то часы назад, в то самое время, когда Сева был в поле. Просто она не смогла отказать, она не хотела, но и не противилась. Это было сильнее ее. Это. Все-таки не один год они были близки, ее и накрыло то, прежнее, еще не окончательно изжитое. Он, Сева, должен понять. Юра не имел права, она ему сказала, что все кончено, но он опытный, он знал, что она не устоит. Как обморок. Но теперь действительно всё, она должна была ему это рассказать, чтобы между ними – между ней и Севой – не оставалось никаких тайн, никаких недомолвок. Теперь она с ним и больше ни с кем. И прохладная ночная ладонь на груди – словно остужая, успокаивая.