То, что меня не убьёт...-1
Шрифт:
Миль опустилась на тёплый пол. А что, собственно, произошло? От людей-теней, с которыми бабушка, похоже, хорошо знакома, они отбились, и, кажется, не впервые: если во время болезни всё это ещё можно было списать на бред, то сегодня — фигушки. Да и эти ползучие лоскуты подозрительно похожи на что-то такое, летающее… в тот вечер, когда пострадала Анна, они сидели в кустах до последнего — ну точно, подслушивали-подсматривали. И потом, в подъезде, не они ль мелькали? В общем, решила Миль, сегодня бабушка не отвертится. Если, конечно, не хочет, чтобы внучка попадалась на чьи-то провокации.
Ходики всё тикали где-то, баюкая застывшее время. Миль встала, расправила затёкшие от долгого сидения ноги, и пошла к выходу, словно по бегущей дорожке. Вот стал слышен бабушкин голос… Вот уже виден
Когда Миль покинула «кармашек», бабушка даже соскучиться не успела.
Семейный альбом
Миг — и Миль стоит перед бабушкой и смотрит снизу вверх, как всегда. От неожиданности женщина резко захлопнула рот и отступила на шаг. Целую минуту они смотрели друг на друга. Бабушка нарушила паузу первой — кивнула в сторону кухни:
— Поговорим?
Отчего же не поговорить. Следом за бабушкой Миль проследовала в кухню, села напротив.
Мария Семёновна вглядывалась в знакомые, дорогие черты и чёрточки нежного детского лица, словно пытаясь разглядеть что-то особенное, лишнее, но личико было всё то же, вот только глаза — не так должны смотреть шестилетки. Такой взгляд в упор выдержит не всякий взрослый.
И Мария Семёновна смежила веки, но и сквозь опущенные веки чувствовала беспощадный, требовательный взор внучки — и признавала её право так смотреть. Она сходила в свою комнату, принесла оттуда пухлый, большой фотоальбом, посидела, держа его на коленях и глядя куда-то далеко. Потом положила его на стол, накрыв ладонями, и заговорила — негромко, часто останавливаясь…
— Трое у меня было: Валя — старшая, Юрочка — средний, и Галочка, младшенькая. А осталась только Галя. У неё всё как у людей — семья, детки… От Валечки хоть ты вот есть, а Юрик пропал, как и не было его… Вот, смотри… это они… маленькие… это — в школе… А это вот Галя с семьёй.
Миль перебирала фотографии и слушала.
— Я всё думала — рано тебе всё это знать, но ты сама заставляешь… Может, и правильно… С Валентиной я этот разговор тоже всё откладывала — до самого её совершеннолетия. Но у неё всё проявилось только в последнем классе… ей к экзаменам готовиться надо, а у неё одни мальчики на уме… Но училась она легко, и сдала экзамены тоже легко. Вот она, моя красавица…
Мама в школьном тёмном платье и белом фартучке, с двумя толстыми косичками, в толпе ровесниц и ровесников, все весёлые, глаза счастливые… Мама с подругой… Мама с каким-то молодым человеком…
— Это её первая «любовь», — бабушка голосом выделила своё отношение к пареньку, и пояснила: — В школе она постоянно с кем-нибудь «дружила». В этом и был её основной Дар — привлекать к себе людей. Пока она была девочкой, её чар хватало ненадолго: влюбится мальчик, надоест ей — «любовь» и пройдёт. А вот после школы она поняла, что хочет настоящей любви. А ведь это не простое дело — любовь-то встретить, даже если ты хороша, как день. Проще по привычке — очаровать, увести любого у другой. Самой себе доказать, что все мужчины на свете — её. Поверить, что вот он — судьбой суженый… Короче, приворожить у неё получалось легче, чем потом отвадить. Говорила я ей — не смей, подожди, приглядись. Да где там… В соседнем подъезде жил её «принц»… Она сама поверила, что он — тот самый, Единственный. Дурочка… — с нежностью и болью выговорила бабушка. — Его мать — Анна, да-да, Баба-Яга. Она так и не простила Валентине, что та бросила её сына, когда встретила твоего отца и влюбилась сама… Всю жизнь злобилась. Помнишь её слова — тогда, на скамейке? Лучший способ оболгать человека — это вовремя сказать про него чистую правду…
Следующая фотография… Миль с усилием заставила себя дышать дальше: мама и папа, такие счастливые, такие влюблённые, такие красивые… близко-близко, склонив головы так, что их волосы переплелись. А у них дома, когда папу забрали в милицию, от такой же увеличенной фотографии осталась только мамина половинка. Миль видела её, неровно оторванную.
— В то время здешние веды и попытались прибрать к рукам Валентину. Ещё бы — такой силы Дар… Да только нашла коса на камень. Была бы осторожнее — и вовсе б про неё никто ничего не знал, а так засветилась где-то, выдала себя… Пришлось
им с твоим отцом в полчаса из города исчезнуть. Денег я им дала, он не местный был, у неё — паспорт чистый, поженились они уже не здесь. С её даром она от хвоста — ну, от тех, кто её догнать хотели — отделалась запросто… Потеряли их. Вы ведь спокойно жили? — взглянула на Миль бабушка. Миль, подумав, кивнула. В этом смысле всё было спокойно.— Ну, вот видишь. А я с тех пор мою девочку и не видела… — бабушка плакала без слёз, раскачиваясь взад-вперёд, стиснув сложенные на коленях руки, и такая боль исходила от неё, что девочка начала задыхаться в попытке облегчить ей муку. Мария Семёновна тут же вскинулась:
— Ты что, не надо! — и всё прошло. — Зря всё-таки мы этот разговор затеяли. Рано.
«Нет!» — замотала головой Миль. Ничего не рано.
— Думаешь, не рано? — с сомнением спросила бабушка. — Что ж… продолжать? Да?… Юрочку я тоже потеряла. До сих пор не знаю, где он, что с ним, жив ли, нет… Вышел однажды из дому… и всё. Ему пятнадцать должно было вот-вот… Понимаешь, маленьких обычно не трогают, дают расти и ребёнку, и его Дару спокойно. Иначе от стресса или испуга дитё может задавить в себе Дар. И вернётся он потом или нет — никто сказать не может. А если пытаться Дар… подталкивать, он может начать развиваться бурно, истощая организм, и тогда сгорает ребёнок-носитель, не оставив потомства и не передав свои уникальные гены… Понимаешь, о чём я?
Миль, как ни странно, понимала. И гораздо больше, чем думала Мария Семёновна.
— Раньше до семнадцати лет детей не беспокоили, наблюдали издали. Юрика… — голос у неё сорвался, но она быстро справилась с собой. — Юрика почему-то… В общем, осталась одна Галочка. У неё совсем никакого дара нет. Зато есть муж и трое прекрасных детей, к счастью, совершенно бездарных. Так бывает — если у одарённого рождается обычное потомство, то в этой генетической линии Дар оказывается утрачен безвозвратно. Нас мало. Слишком долго нас боялись и уничтожали. Самые сильные, с самым необычным Даром, гибли первыми. Поэтому у наших детей развилась способность самоподавления — чтобы уцелеть. Так как даже их ровесники, заметив отличия, отторгают не таких, как они сами. Будь, как все или не будь совсем.
Миль кивнула. С этим она уже сталкивалась. Бабушка закрыла альбом, поманила её к себе:
— И за тобой я долго не решалась поехать. Да знала я, знала, где вы живёте, — ответила она на невысказанный вопрос. Прижала девочку к мягкой большой груди, покачала, будто баюкая. — Материнское сердце не вытерпело, вызнала я. И про аборты её всё знаю. И… когда убили её, сразу хотела ехать за тобой, как и удержалась, не помню… Я тебе отсюда помогала, сколь умела… Потом сама отходила от той помощи, ну да это ладно… А потом я боялась, что они за тобой придут, отнимут — я-то сразу тебя разглядела и прикрыла сразу, ещё в детдоме том… Не отдам… костьми лягу — не отдам…
Бабушка прижимала её к себе всё сильнее, сидеть было неудобно, но Миль терпела. Несколько успокоившись, женщина ослабила объятия и продолжила:
— Пока я рядом, то всё, что бы ты ни натворила, будет исходить как бы от меня. Квартиру и весь двор я оплела защитой, больше они не смогут до тебя дотянуться. Но понимаешь, у меня такое впечатление — скоро всех моих сил не хватит, чтобы скрыть твои всплески. С моими возможностями они давно знакомы, поэтому сразу поймут — это ты. Старайся сдерживаться, ладно? Знай — как бы ни страшно было — они тебе ничего плохого не сделают, наоборот, беречь будут. Пугать станут, может быть, угрожать — но ни-че-го не сделают. Так что, — она улыбнулась, — не трусь.
Миль выбралась из её рук, пролистала альбом до сегодняшнего рисунка, перевернула страницу, но бабушка придержала её:
— Погоди-ка. А почему они у тебя тут чёрные?
«А что, они разве не такие?» — спросила Миль.
Бабушка усмехнулась:
— Ну, по сути, наверное, такие… Любопытно. А если я — вот так сделаю, — Миль отступила от неё, потому что бабушка вдруг словно выросла и засветилась, губы её зашевелились и шёпот, становясь видимым, как дыхание на морозе, обернулся вокруг её тела, сияющим шаром собрался на ладонях. Миль восхищённо вздохнула. Бабушка искоса на неё взглянула, улыбнулась: