То, что меня не убьёт...-1
Шрифт:
Они с бабушкой возвращались с последней из этих комиссий, и бабушка вслух рассуждала, куда, в какой кружок или секцию пристроить внучку во исполнение предписания, а Миль просто шла рядом и жмурилась, наслаждаясь осенним солнышком, и загребала ногами, чтобы опавшие листья шуршали как можно громче и пахли как можно сильнее. Они пахли упоительно, пряно, печально и сладостно, корицей, кориандром и свежим арбузом… Бабушка, заметив, наконец, что вещает для собственного удовольствия, умолкла и присоединилась к прогулке.
Они забрели в сквер с дорожками и скамейками, усыпанными листьями всех оттенков янтаря — свежеопавших, ещё не верящих в окончание полёта и всё пытающихся взлететь, и смирившихся, побуревших, подсохших, снисходительно позволяющих шалуну-ветру шевелить себя, шелестя при этом сонно и задумчиво. Солнечный свет, и без того золотой, цедясь сквозь жёлтые
Бабушка присела на скамью. Миль тотчас натаскала ей самых красивых листьев, а сама вернулась в золотой свет, на золотой ковёр — кружиться вместе с листопадом. Кружилась, дышала и не могла надышаться этим золотым ветром, не могла наглядеться на этот необыкновенный свет…
И думала, что нарисовать это чудо у неё, скорее всего, опять не получится.
Домой шли не торопясь, входя в сиреневые сумерки, расцвеченные огнями загоравшихся фонарей. Зашли в столовую, перекусили горячими пирожками — невозможно было пройти мимо, особенно на пустой желудок, запах разливался на пол-квартала, а вблизи просто разил наповал. Бабушка что-то напевала, задумавшись, Миль плелась рядом, держась за бабулину сумку — она, как всегда, по возможности избегала непосредственных прикосновений, хотя и научилась их терпеть, ничем — ни мимикой, ни телодвижением, ни жестом — себя не выдавая. Да и как иначе? Люди, особенно родные, постоянно друг друга касаются, это часть повседневности, а бабуля, хоть и знала о такой особенности внучки, решила, видимо, что со временем у девочки эта странность прошла сама собой, организм перерос её наравне со многими другими перекосами, и забыла о ней. Хорошо ещё, что не все прикосновения (например, бабулины) вызывали… отторжение. И что общество приучено соблюдать дистанцию — если условия позволяют, люди друг к другу не подходят ближе, чем на полметра и не дотрагиваются один до другого без причины. Причём, что особенно приятно, чисто инстинктивно. И это правильно — могла бы добавить Миль. Ей трудно было бы объяснить, почему не следует ни гладить её по голове, ни класть ей на плечо руку, ни держать её «за ручку». И вообще вызывала раздражение необходимость объясняться. В некоторых случаях, как, например, с мамой, не спасала даже варежка — Миль до сих пор помнила напряжение в середине ладошки, нарастающее до полной невозможности контакта. Наверное, если тренироваться, это можно научиться переносить — как боль, как щекотку. Но тогда уж очень похоже на пытку…
Мама, кстати, тоже не очень любила «нежности». Заботилась, была рядом, защищала, наряжала, баловала… Шоколад, лучшие конфеты, игрушки, нарядные платьица и бантики, новогодние костюмы и туфельки, умывания, купания, стрижки, книжки — это всё мамочка. Чистое бельё, вышитые салфеточки, занавесочки, кружева — это тоже она. А вот сказка перед сном, с теневым театром, когда на стене бьёт крыльями тень петуха, пробегает тень волка, проходит вразвалку медведь, плавно пролетает птица, скачет ушастый зайчик… весёлая баталия в игрушечном уголке, скачки — верхом на сильных широких плечах, высокая, в потолок, ёлка в ярких огоньках, катанье на санках с горки, рисование вперемаз, рыбалка в камышах, обучение плаванью с писком и визгом, езда на велосипеде — это всё папочка… и почему-то — никакого свербения в ладони, никакого напряжения.
Совсем стемнело. До дома уже недалеко. Зашли в гастроном, бабуля прикупила что-то нужное. Пока она рассчитывалась, Миль стояла у громадного магазинного окна и глядела в расцвеченную огнями темноту. Собственно, какая уж такая темнота в большом-то городе? Фонари — горят, окна — светятся, реклама — сияет, витрины — тоже свой вклад вносят. Это на совсем уж окраине, где и фонари через два на третий горят, да и то едва, там да, ночь темна. А здесь — вон, всё и всех отлично видно. Прохожие туда-сюда снуют, одежда на них цветная, пёстрая, «в этом сезоне особо модны оттенки беж и сочетания тёплой гаммы». Листва на деревьях от такой подсветки ещё желтее кажется… А вот эти про моду, видать, не думают, хотя на старух не похожи. Монашки, не монашки — тени тенями, лица бледные, будто полустёртые, какие-то никакие. В толпе разноцветно одетых горожан глаз выделяет их сразу. Если эти люди хотели быть незаметными, то эффекта добились. Противоположного. О, рассосались куда-то…
Подошла бабуля с потяжелевшей сумкой, и сквозь густеющий
людской поток они отправились домой. Прохожих прибавилось — стояли последние погожие осенние денёчки, и после работы сидеть дома соглашались немногие. Можно было бы и ошибиться… Миль оглянулась раз и другой, но эти фигуры в тёмных одеждах тут же растворялись в толпе, стоило к ним присмотреться. Тогда Миль стала смотреть искоса, не прямым взглядом, и вот боковым зрением их стало видно довольно хорошо. Они следовали в ту же сторону, что и Миль с бабушкой, шли и справа, и слева, и впереди, и, кажется, сзади тоже. Стараясь не попадаться на глаза, они то и дело терялись среди прохожих, но не отставали насовсем. И они… как бы тянулись к Миль, словно желая и не смея дотронуться до девочки… не руками, нет — то ли колышущимися, плывущими по воздуху нитями… то ли лентами… Прозрачные, тёмные лоскуты эти извивались, нервно подрагивали и выглядели очень неприятно — не то липкими, не то грязными…Неосознанно ища защиты, Миль взялась за бабушкину ладонь, и бабушка сейчас же взглянула на неё:
— Что, солнышко?
Миль бросила взгляды по сторонам — но тёмные фигуры уже пропали из виду. Миль беспомощно посмотрела бабуле в лицо и развела ладошками. Что делать, бабуля их не заметила, но хорошо уже и то, что ОНИ бабулю опасаются. А её, Миль, кажется, не очень. Вот, опять сквозь толпу пробиваются, сплетаясь, их… эти… В одной взрослой книжке, которую Миль как-то пробовала читать, ей встретилось выражение «грязные поползновения». Книжка оказалась непонятной, и Миль её так и не прочитала, но выражение запомнилось, так вот оно очень подходило к этому извивающемуся безобразию.
Которое, кстати, как Миль ни жалась к бабуле, уже подобралось настолько близко, что, того и гляди, дотянется… Бабуля споткнулась, потому что Миль совсем заступила ей дорогу, и удивилась:
— Миль, ты что?! — глянула туда, куда следовало, и наконец-то увидела. Поставила сумку. Упёрлась руками в бока и зловеще протянула: — Та-ак…
Но тут уже Миль не вытерпела, зажмурилась и беззвучно ЗАКРИЧАЛА. А когда умолкла и открыла глаза, никаких «поползновений» не осталось. И людей поблизости не наблюдалось. Ни в тёмных, ни в цветных одеждах. Только бабушка стояла очень бледная даже в свете фонарей и держалась за голову.
— Домой. Быстро.
Бабуля ухватила одной рукой сумку, другой — внучку. И они оказались дома так быстро, как только сумели. Прямо в прихожей, побросав всё, бабушка потребовала:
— Ну? Что это было?
Миль выпросталась из её хватки — потому что бабушка крепко держала Миль за плечи — принесла большой альбом и принялась набрасывать то, что видела. И подписала: «Было страшно и противно, ты их не видела, а потом я крикнула. Тебе плохо?» Бабушка всё ещё была бледна и, видимо, расстроена. Рисунок ей, похоже, не понравился. Миль сбегала за водой и аптечкой, и только тогда бабушка улыбнулась. Проглотила какую-то таблетку, попила водички и стала снимать пальто, туфли…
Миль стояла рядом и вопросительно глядела на неё. Поняв, что просто так внучка не отстанет, Мария Семёновна вздохнула и сказала:
— Мне уже лучше, лучше. Спасибо. Давай раздевайся, руки мой.
Весь вечер бабушка старательно не замечала вопрошающих взглядов внучки. Но перед сном Миль сунула ей под нос свой блокнот с вопросами.
— Ого, — усмехнулась Мария Семёновна. — Целый список. Ну, слышала я твой крик. Ещё бы. Да, голова у меня разболелась от него — ты же кричала ВО ВСЕ стороны. А я ведь тебя предупреждала — поосторожнее. И, кстати, я опять тебя прикрыла, будут думать, что это я на них так наорала. Значит, ТЕБЯ они по-прежнему не опасаются… С одной стороны — хорошо, решат, что ты — обычная. С другой стороны — могут устроить ещё одну проверку. Они упёртые.
И неожиданно наклонилась к Миль и закричала шёпотом ей в лицо:
— Надеюсь, теперь ты будешь осторожной?! Хочешь, чтобы нас разлучили?!
Это было так дико, что Миль отшатнулась и… выпала из событий. Она провалилась в складку угла прихожей спиной вперёд и продолжала пятиться, пятиться… Конечно, это был «кармашек». Из далёкого далека эхом доносился встревоженный голос бабушки, но Миль оставалась в «кармашке», она должна была сперва прийти в себя. Слишком много страшного. Люди-тени, люди-силуэты, тёмные на тёмном, их наглые прикосновения. Панический бабушкин шёпот… Миль бродила по пустому «кармашку» — он походил на покинутую детскую: разбросанные листки с рисунками, игрушки, фантики. Откуда-то сверху падал луч с пляшущими в нём пылинками. Слышалось неспешное тиканье невидимых ходиков. Тишина и покой. Время текло медленно, сонно.