То, что меня не убьёт...-1
Шрифт:
Особенно хорошо было гулять в дождь. Лето в тот год выдалось ясное, дожди шли редко — по пальцам одной руки перечесть, но уж если выпадал дождь, так это был настоящий ливень, на весь день. Начавшись бурно, с пыльного ветра, хлопавшего неприкрытыми форточками и порой выбивавшего стёкла окон, он брался с грохотом перетаскивать по небу тяжёлые тёмные тучи, полные воды, а потом, то ли осердясь, что никто не помогает, то ли из озорства, опрокидывал их и принимался носиться по лужам и трепать кроны деревьев…
Миль ему радовалась и страшно завидовала. Ей нравился прохладный влажный воздух, пахнущий поначалу так вкусно и дразняще, нравилась прозрачная вода, стоящая озерцами, в которых утонувшая трава качалась, как водоросли, нравились разнокалиберные круги повсюду и смешные крупные пузыри,
А ещё нравилось, что все остальные сидят в это время по домам и вся эта радость — только для неё одной, не надо думать ни о ком, некого опасаться, не надо сдерживаться и, если тебя распирает такой восторг — то хоть взорвись!
Когда она сбежала под грозу в первый раз, бабушка перепугалась и помчалась её вылавливать. Она отругала внучку, объяснила, как опасна гроза, прополоскала под тёплым душем, укутала пушистым пледом и, напоив горячим чаем, с тревогой ждала последствий. Миль послушно глотала вкусный чай с малиновым вареньем, листала какую-то книжку и зачарованно смотрела в заливаемое извивающимися струями окно. Последствий бабушка не дождалась, гроза отгремела, погода установилась солнечная, и бабушка забыла о тревоге.
До следующего дождя. Который выдался просто водопадом, без грозы. Но, не найдя внучки дома, Мария Семёновна выглянула в окно — и сразу обнаружила Миль, благонравно гуляющую там под большим бабушкиным зонтом и в резиновых сапожках. Для гарантии — тоже в бабушкиных. Поманив негодницу пальцем, получила отказ и, разведя руками, отправилась извлекать девчонку из-под дождя босяком. На этот раз последствия были: бабушка лечилась чаем с малиновым вареньем, а Миль доблестно стояла в углу.
Дождь оказался не последним, и, хватившись внучки в очередной раз, бабушка нашла на двери не то, чтобы записку — транспарант: «Бабуля, ну не боюсь я грозы. Не выходи под дождь, простудишься. Скоро приду. Люблю тебя. Миль». И пониже, мельче: «Ну, куда я денусь?»
Бабушка всё-таки вышла, постояла на крылечке, дожидаясь Миль. Присутствие бабушки на сей раз лишило грозу половины удовольствия, и скоро девочка встала возле бабушки и взяла её за руку мокрой прохладной ладошкой. — Заболеешь ведь! — испугалась бабуля. Девочка досадливо поморщилась и потянула бабушку домой.
— Ну вот зачем тебе этот дождь? — пытала её бабушка, вытирая мохнатым полотенцем.
Миль пожала плечами, потом написала на доске, повешенной на стене в прихожей:
«Не знаю, как объяснить. Мне это нужно. Мне от него как-то очень хорошо. Понимаешь?»
— Нет, — честно призналась бабушка. — Но раз это тебе так уж необходимо… ладно. Только… понимаешь, люди ведь смотрят. Давай хоть не подолгу, хорошо?
«Постараюсь».
Итак, право на прогулки под дождём было отспорено. Бабуля, скрепя сердце, терпеливо их пережидала, но всякий раз, встречая внучку после очередного «вымокательства», обнаруживала, что волновалась зря, простужаться Миль не собиралась. Однако успокаиваться бабушка не спешила: впереди маячила осень, и уж осенью-то прогулки придётся прекратить. «Посмотрим», — заявила девчонка. Для неё осень была — где-то… когда-то…
А пока было — Лето. Замечательно жаркое, выбегаешь утром из прохладного сонного подъезда и окунаешься в тёплый воздух, как в волну, что обнимает тебя, подхватывает и несёт, несёт через весь нескончаемо долгий день, наполненный светом, цветом, запахами цветов и пыли, трав и ветра, мельтешением насекомых, шелестом листвы над головой — густым, неумолкающим, бормочущим, лепечущим, поющим о чём-то… сколь ни вслушивалась, Миль никак не могла разобрать, что шепчет листва. Но всё равно очень любила слушать, особенно — лёжа на качелях: качелей было три штуки, трёх размеров, железные, окрашенные по весне в разные цвета и хорошо смазанные, они не скрипели и редко пустовали. Самые низенькие предназначались для малышей несознательного возраста, имели огороженное сиденьице вроде стула для кормления и мало кого интересовали, кроме мамаш и бабок, выгуливавших бестолковых ещё наследников. А вот средние и большие качели были, как правило, заняты, и Миль с них частенько гоняли,
потому что она, улёгшись на горячее от солнца сиденье, закрывала глаза и забывала, что рядом может быть ещё кто-то. Шелестела листва, качели словно плыли сквозь океан света и тепла…Сквозь сомкнутые веки, наполняя их алым, пробивалось солнце. Если смотреть на него вот так, через веки, достаточно долго, а потом открыть глаза, то всё вокруг казалось нереально голубым, никаких других цветов — только оттенки голубого. Лица голубые, земля голубая, листва голубая… Всё то же самое — но будто не здешнее, а не то лунное, не то марсианское. И очень нескоро, несмело проявлялись понемногу оттенки других цветов…
Хорошо, что на неё мало кто обращал внимание, все были заняты собой и друг другом, а то вид у Миль был, надо думать, довольно странный. Она же, как обычно, просто играла сама с собой, и старалась получше запомнить увиденное, чтобы потом попытаться нарисовать. Получалось не всегда — увиденное не совпадало с нарисованным, беспокоило, бередило, дразнило… Во сне иногда снилось, что всё получилось отлично, так, как хотелось. Тем большая досада охватывала по пробуждении, и тогда клочки рисунков летели во все стороны. Приходила бабушка, подняв бровь, оглядывала рукотворные сугробы и уходила, не сказав ни слова. Но, поскольку девочка очень уж расстраивалась, вплоть до потери аппетита, бабушка, наблюдая за уборкой клочков, спросила, что Миль хочет нарисовать, а когда та не смогла выразить внятно свои терзания, развела руками и посетовала:
— Ну уж тут я тебе ничем помочь не смогу, солнышко. В нашем роду художников не было, это в тебе от твоего отца. Вот подрастёшь, сможешь пойти в школу… хотя до этого ещё далеко… — она подумала, глядя на исчезающие в мусорном ведре обрывки, и добавила: — А давай-ка мы с тобой в один магазинчик сходим, купим новый альбом, краски, ещё что-нибудь нужное.
И, с трудом увернувшись от веника, наперевес с которым внучка кинулась обнимать бабулю, продолжила, укрыв девочку руками, как крыльями: — Только знаешь, что… — Миль вскинула лицо — «Что?» — Если у тебя и в следующий раз что-то не получится, ты не злись, ладно? Потому что не всегда и не всё получается сразу даже у взрослых и знаменитых художников. Если что-то не выходит сразу, значит, не надо пока это делать на бумаге, иногда лучше отложить задачу в память, — бабушка коснулась виска Миль, — подождать, обдумать её, как следует, и тогда она созреет и в нужный момент упадёт в руки.
Бабушка присела и заглянула Миль в глаза:
— Понимаешь?
Миль задумчиво кивнула, но бабушка ещё не закончила:
— В конце-то концов, у тебя, кнопочка моя, может не получаться просто потому, что ты сейчас ещё ма-а-ленькая, — она легонько нажала Миль на кончик носа, — ничему не училась, не знаешь, какими средствами можно и нужно пользоваться, — а вдруг то, что ты хочешь нарисовать, надо делать вовсе не красками? У художников много всяких рисовальных хитростей, о которых другие люди и не знают, только видят — о, вот это здорово, и я бы так нарисовал, если б умел!
Девочка улыбнулась.
— А что ты думаешь? — вопросила бабуля. — Художники, чтоб ты знала, для того и существуют, чтобы показывать всем ту красоту, которая живёт в душе у каждого, даже если он сам рисовать нисколечки не умеет.
Баба Яга
Может быть, бабушка была права. Наверняка — права. Да только Миль не было дела до той невыраженной красоты, что живёт в чужих душах. Ей бы разобраться с тем, что переполняло её саму: с одной стороны, нарисованное переставало так давить изнутри и одновременно становилось как будто понятнее… реальнее… а с другой стороны — не было уверенности, что хранимое глубоко внутри безопасно переносить на бумагу. И имелись сильные сомнения, что её впечатления совпадут с общепринятой картиной мира. Даже у бабушки возникнут неприятные вопросы, на которые Миль отвечать совсем не хотелось. Поэтому она продолжала попытки нарисовать то, что мог увидеть каждый — мир в голубом, мир в закате, поля тюльпанов, круглую беседку с колоннами, засыпанную белым пухом… А мир, заслонённый чёрными крылатыми силуэтами, портреты с бегающими глазами, стелящуюся по потолку и стенам черноту… это она, нарисовав, сразу рвала на мелкие-мелкие кусочки. Тем более, что такие вещи хорошо и быстро получались одним простым карандашом, усиленным углём.