Танец на разбитых зеркалах
Шрифт:
– Мне не пятнадцать лет, – процедила Клэрити.
Тони театрально вздохнула. Покачала головой, всем своим видом показывая, как ее огорчил дерзкий тон дочери.
– Не пятнадцать, но ведешь ты себя соответствующе. – Заметив испепеляющий взгляд Клэрити, она тут же прикусила язык.
Клэрити была послушной. Не ради матери и даже не ради себя. Ради Каролины. Сначала позволила врачам ее осмотреть и обработать порезы – их оказалось куда больше, чем она полагала, – на руках, лице и шее. Послушно отвечала на вопросы, рассказала обо всем, что произошло за минувшие дни – скрывать не было смысла, ведь сама Тони наверняка обо всем доктора Гесберга проинформировала.
– То
Клэрити раздражало, что он постоянно что-то записывал. И еще этот скрип карандаша…
– Ничего. Просто зовут.
Гесберг – немолодой лысеющий мужчина в темно-синем костюме и начищенных до блеска туфлях – оторвал взгляд от блокнота.
– Мисс Хаттон… Клэрити… Я могу называть вас Клэрити?
Она кивнула.
– Что заставило вас разбить все зеркала в доме?
– Ярость, – прошептала она. – Я хотела, чтобы они вернули Каролину, но они лишь дразнили. И еще эти голоса… Я не хотела думать о себе как о безумной, но как иначе, когда постоянно слышишь голоса?
– Клэрити, расскажите о Каролине. Той, кого вы называете своей дочерью.
Она плотно сомкнула губы, словно выстраивая между собой и доктором барьер из невысказанных слов. Что сказать? Правду? Высмеет и окончательно признает ее безумной. Ложь? Она уже говорила о дочери, которой для всех остальных не существует. Нормальные люди о подобном не говорят – если только это не глупая шутка. Но дело зашло уже слишком далеко, чтобы прикрываться одной лишь шуткой.
Поняв, что ничего не теряет, Клэрити все рассказала. О том страшном дне, который разделил ее жизнь на до и после. Позади осталось тихое семейное счастье вдвоем с Кароль, впереди – хаос и разруха.
Гесберг внимательно ее выслушал. По мере рассказала делал пометки в блокноте. Чтобы не раздражаться скрипом карандаша, Клэрити постаралась сосредоточиться на звуке собственного голоса. А голове между тем звучало странное: «Неужели все это правда?». Неужели она действительно разговаривает с психиатром, который препарирует ее сознание острыми как скальпель вопросами? Неужели она, Клэрити Хаттон, кричала на все кафе, неужели она поразбивала все зеркала в собственном доме?
Абсурд. Абсурдно и то, что все это – ее новая реальность.
Как будто некий безумный демиург взял и переписал ее жизнь с середины, решив сделать из обычной молодой мамы героиню драмы – и сумасшедшую по совместительству.
Дальнейшие события слились в одно размытое пятно, где то тут, то там мелькали яркие всполохи – лица работников больницы, вполне даже уютная палата с белыми стенами, большой зал с сумасшедшими, мимо которого, ведомая Гесбергом, проходила Клэрити, где был и теннисный стол, и мягкие диваны, и телевизор. Можно было представить, что действительно находишься в дорогом пансионе… но иллюзия развеивалась, стоило только взглянуть на лица сумасшедших. Безучастные или искаженные в гримасах, лепечущие что-то или возбужденно кричащие…
Обследования мозга, которые не выявили аномалий, процедуры и анализы… и бесконечные беседы. Где-то там, в череду перепутанных кадров, затесался и голос Гесберга. «…основные симптомы: бред, зрительные и слуховые галлюцинации» и голос матери, которая озвучила ей диагноз. Параноидная шизофрения.
Итак, Клэрити Хаттон была официально признана сумасшедшей.
Осколок восьмой
Месяц. Месяц, проведенный в безумии и среди безумных.
По словам доктора Гесберга, Клэрити удивительно быстро шла на поправку. Впрочем, на самом деле в
этом не было ничего удивительного. Зеркал в больнице было мало – только в холле, и мимо них Клэрити проходила так быстро, как только могла, поэтому они ей не докучали. Она вела себя тихо, послушно глотала нейролептики, призванные избавить ее от симптомов психического расстройства.С исчезновением из ее жизни Каролины Клэрити так и не смирилась, нет. Не помогли ни таблетки, ни страх оказаться запертой в психушке на долгие годы. Но она молчала. Притворство – лучшее решение для той, кто не желает выглядеть сумасшедшей, но и не готова поверить в уютную и простую ложь, которую ей пытались внушать окружающие. Никто – ни мать, приходящая на редкие встречи, ни доктор Гесберг не знали: Клэрити не собиралась сдаваться и вот так легко, под гнетом обстоятельств, отрекаться от реальности, которая была частью ее странной жизни. Все будто сошли с ума, сговорились против нее – никто не желает признавать, что ее дочь, ее милая малышка Каролина, когда-то существовала. Но она была готова пойти против целого мира. Она дочь не предаст, как это сделали все остальные.
Она во всем разберется, но сначала… нужно дождаться того дня, когда ей разрешат вернуться к прежней, относительно нормальной, жизни.
И она дождалась.
– Милая, доктор Гесберг говорит, что они сумели добиться устойчивой ремиссии. Ты можешь вернуться домой. Мы продолжим лечение и тебе придется какое-то время ходить на процедуры. Но, главное, тебе не придется больше находиться здесь.
Клэрити отстраненно подумала о том, что вот сейчас, по всем законам слезливой семейной драмы, она должна броситься матери на шею. Она даже представила себе эту сцену: дорожки слез на бледных щеках, губы, подрагивающие от волнения и шепчущие слова благодарности. Что-нибудь драматичное. «Спасибо, мама, что исцелила меня».
Клэрити всю передернуло, но эти несколько недель научили ее запирать эмоции внутри, как в шкатулке. Она не смогла выдавить из себя нужных слов и ограничилась усталой улыбкой.
Дом встретил ее настороженной тишиной. Все зеркала были убраны, без них комнаты казались голыми и неправильными. Проследив за взглядом дочери, Тони сказала:
– Я повесила одно зеркало в ванной. Подумала…
– Все нормально, мам.
Потом пришла Челси и Лей. С вымученной улыбкой подруга протянула лаймовый пирог, который они поели без аппетита. Челси говорила, как рада видеть Клэрити дома. Говорила, что та выглядит лучше… спокойнее.
«Ну еще бы, – мысленно усмехнулась Клэрити. – Знала бы ты, какой дрянью меня пичкали в больнице».
Наконец ее оставили в покое.
– Клэрити…
Голос доносился из ванной.
Она выдохнула, прикрыла глаза. «Реши для себя – ненормальная ты или безумие – неотъемлемая часть тебя самой».
Клэрити повернулась и взглянула на приоткрытую дверь ванной. Медленно, очень медленно она направилась вперед. Ей надоело бежать. Верно говорят – от себя не убежишь.
Так может, настал час выяснить, чего хочет от нее треклятый голос?
И Клэрити вошла, и коснулась кончиками пальцев своего отражения – после того, как ее дочь пропала, а весь мир словно разом позабыл о ней, грань между реальностью и сумасшествием была тонка как никогда… и размыта – как отражение в запотевшем зеркале.
– Кто ты и чего хочешь от меня? Зачем… зачем ты меня мучаешь?
– Каролина… здесь… – Кому бы не принадлежал этот голос, говорить ей было трудно.
– Каролина… – Клэрити захлебнулась словами. – Ты знаешь что-то о моей дочери?
Отбросить из головы мысль, что она разговаривает с зеркалом. Главное сейчас – услышать ответ.