Чтение онлайн

— Алиса, — негромко позвала я.

Где-то мерно тикали часы, по стеклу, в такт порывам ветра, стучала ветка отцветшей сирени. Я задержала дыхание, но бешеные толчки сердца гремели в ушах.

— Алиса! — гаркнул Понятовский и, обходя дом, начал везде включать иллюминацию.

В центре зала, на столе, лежала обувная коробка, служившая семье Оболенских аптечкой. Коробка была пустой. Все ее содержимое в беспорядке валялось на скатерти — аспирин, анальгин, йод, бинты, что-то сердечное и использованный шприц на пачке ампул баралгина.

— Она

здесь, — шепнула я и громко позвала: — Алиса!

Откуда-то снизу раздался шорох, Понятовский бросился к двери в подвал и, распахнув ее рывком, осветил длинную узкую лестницу в яму.

Алиса сидела на корточках у ящика со старым тряпьем. Исхудала она настолько, что вначале я усомнилась — моя ли подруга блестит глазами из темноты.

Алиса решила убить себя голодом и жаждой. Когда Понятовский поднял ее на руки, голова подруги бессильно моталась из стороны в сторону, словно в шее не осталось целой косточки.

Я подхватила ее затылок и, плача, зашептала:

— Алиска, Алиска, зачем ты так?!

Едва шевеля губами в черных трещинах, Алиса прохрипела:

— Если бы ты видела… как ему было больно… — и разжала кулак, из которого на пол вывалился разрядившийся сотовый телефон. Последняя, угасшая ниточка, связующая ее с жизнью. — Он так стонал… потом… сначала терпел…

Дальше глаза ее закатились, и Алиса обвисла в Гошиных руках, как пустой комок одежды.

— Быстро звони матери, — приказал Понятовский. — Пусть едет в клинику. Везем Фому туда.

К больнице мы подъехали в сопровождении бдительного гибэдэдэшника. Он таки выловил нас на автостраде, но, глянув на заднее сиденье, где распростерлось безжизненное тело, спросил сначала: «Куда?», потом произнес: «Ехай за мной», — и включенной мигалкой резал туман, помогая серому рассвету.

Я сидела за Гошиной взмокшей от напряжения спиной, гладила Алискино бледно-голубое лицо и умоляла:

— Только не умирай, только не умирай… Мы успели.

ЧЕТЫРЕ ГОДА СПУСТЯ

Отпуск проводили на турбазе «Голубые озера», в красивейшем месте недалеко от Вышнего Волочка. В деревеньке, на другой стороне цепи озер у дяди Миши — генерала жил двоюродный брат, и Сергей Яковлевич с Ириной Андреевной давно удили рыбу в этих местах.

Я к данному занятию, говоря мягко, была не расположена, но каждый год приезжала в Тверскую область по иным причинам.

Высокая ограда Вышневолоцкого женского монастыря. Верхушка нарядной, словно из бисквитного фарфора, церкви над оградой. Покой и воздух чистоты невероятной.

На стук в окошко двери появилось молоденькое лицо конопатой монашки в черном платке до бровей.

— Здравствуйте, — говорю я. Гоша смущенно топчется за моей спиной. — Матушка Серафима дала благословение сестре Агриппине на встречу с друзьями.

Монашка приветливо прошелестела что-то губами, и ворота раскрылись.

По двору от покоев нам навстречу двигалась Алиса… нет, сестра Агриппина. В черном одеянии, несмотря на жару, в черном платке.

Каждый

раз на монастырском пороге на Гошу нападала оторопь. Муж старательно придавал лицу достойное выражение, но все равно смотрелся на фоне древних стен испуганным мальчишкой.

Я же, напротив, чувствовала себя вольготно на жесткой лавочке в тени деревьев, куда Агриппина провела своих гостей. Новый взгляд моей подруги делал все другим. Чистым, что ли?

Известие о решении Алисы произвело эффект взрыва влетевшего в аудиторию снаряда. Студенческая общественность шумела, спорила и не понимала.

— Служить надо людям, а не мифам! — больше всех горячился Вахрушев. — Хочешь служить, мучиться — иди в хоспис, облегчи страдания одинокого старика! Поклоны бить не велико наказание.

Приземленный, как булыжник, Солецкий пытался стать на чужое место:

— Представь, Пашок, всю жизнь за стенами, в молитве и покаянии, без любви, без семьи… Надь, телевизор у них есть?

— Еще дискотеку вспомни, — пыхтел Вахрушев.

Ребятам было тяжело понять, они не видели лица Алисы, отказавшейся жить. И спас ее бог.

Десяток светил психиатрии, которых приводила в Алисину палату Ирина Андреевна, не смогли заставить ее вернуться. Она уходила из жизни, как тонкая прогоревшая свечка. Но однажды решила исповедоваться…

Священник говорил с Алисой два часа. И… убедил… обратил… наставил? После их беседы Фомина первый раз выпила чашку бульона.

Я знала Алису семь лет. Три года института, полгода больницы, остальное время — монастырь.

Не знаю, кто нравился мне больше — студентка Фомина или сестра Агриппина, я люблю обеих. Ищу в монашке, сидящей рядом, следы Алисы и не нахожу. Пожалуй, покой и мир, которыми светится сейчас ее лицо, Алиса искала всю жизнь. И думаю, не нашла бы нигде. Только здесь.

Ужас и смерть, прогнавшие ее сквозь недельный кошмар, изломали все, данное с рождения Богом. Лишь он и смог вернуть умирающую душу к жизни.

Мы никогда ничего не обсуждали, не возвращались к тем дням. Я не хотела даже на секунду прикоснуться к тому, что пережила Алиса, прижимая к себе Митрофана, теряющего сознание от боли. Митрофан умирал в больнице, а над дачами гремел похоронный канкан. Гремел и предупреждал — ты тоже умерла для нас…

Не хочу представлять ночную трассу Е-95, бесчисленные попутки, гонку из Санкт-Петербурга в Москву, с ощущением дула, направленного в спину. И кошмарные видения сгоревшего родного дома…

На грани безумия Алиса носилась по Москве, чертила знаки на стенах — второй рисунок телевизора она оставила на двери подъезда Сони, но та не обратила внимания на повтор, — пряталась и выбирала друга. Алиса не могла идти к приятелям из бара, не могла спрятаться где-то еще, ей необходимо было связаться со мной. Деньги, отправленные из Петербурга, становились единственной надеждой на спасение. Алиса хотела взять пятьдесят тысяч и исчезнуть.

Но ее везде ждали. Чудо, что ей удалось сбежать от дома Гоши.