Свет и Тень
Шрифт:
– Ох, горе луковое, – вздохнула Фесся, возвратившись в дом. Постояла, повздыхала и заглянула на печку.
– Рыся, – позвала она, – Проснись, пожалуйста!
– М-м-м? – не открывая глаз, отозвалась та.
– Тут... это... Помощь твоя нужна. Только у них денег нет...
Рыска со вздохом открыла глаза. Деньги с весчан она давно не брала. А вот голова у неё после вчерашнего раскалывалась.
– А может хоть до обеда подождут? – с надеждой спросила она.
– Да нет... Горе там. Человек помирает.
Путница тихо застонала.
– Скажи: сейчас иду. Через щепку.
Фесся
– Далеко идти-то? – спросила она у Фесси, одеваясь.
– Да нет. Через три дома в сторону леса. Проводить? – предложила подруга.
– Сама найду, – отмахнулась Рыска, зачёрпывая ковшом воду из стоящей на лавке кадки. – А кто там?
– Да мужик... Бывший тсец, что ли... Про него мало кто что-нибудь знает. Они с Мейкой всего два года, как перебрались сюда. До этого в городе жили, а потом он болеть сильно да часто стал. Пришлось им в веску переехать: на земле прокормиться легче. С тех пор и живут тут.
– Чем это он болеет? – риторически спросила Рыска, надевая сапоги.
– Ясное дело, чем: израненый весь. Да впридачу без памяти. Мейка рассказывала, что после войны его нашла. Спрашивала его: кто он, откуда? А он не помнит. Всё, что до войны было – напрочь забыл. Даже своё имя.
– Понятно, – путница накинула плащ, затянула пояс, свистнула. В ту же щепку из-под печки выскочил крыс, нагло, прямо на глазах у кошки, прошествовал через всю кухню и взбежал по ноге своей хозяйки.
– Как, говоришь, женщину зовут? – переспросила Рыска, перекидывая через плечо ремень сумки и поворачивась к двери.
– Мейка... Саломея, – поправилась Фесся.
– Саврянка, что ли? – уточнила путница.
– Да вроде нет... А там, кто её знает? Глаза зелёные, как у тебя. Да, и говорит плохо, непонятно. А он точно саврянин, – словно сама себе кивнула Фесся, – Правда, старый совсем. Я сразу и не поняла, думала – седой просто...
– Ладно, – вздохнула Рыска, – Пойду, – и вышла за порог. Ничего удивительного для себя она не услышала. Ну, савряне, и что? После объединения тсарствия люди стали терпимее относиться друг к другу, а война и вовсе побратала две нации, так что жили теперь и белокосые в Ринтаре, и ринтарцы в Саврии. Таких понятий-то не стало: Саврия, Ринтар. Молодежь возраста Рыскиного сына и вовсе так не выражается. Только те, кто постарше помнит об этом. Лет через двадцать-тридцать и вовсе забудется...
Рыска вышла на крыльцо.
Близился рассвет. Ночью, видимо, бушевала метель, и дорожку через двор просто заровняло – и не видно, что она тут есть, только следы приходившей женщины пропечатались дорожкой. Да, всё же знатные в этом году снега! Давненько таких не было. А мороз снова небольшой, хотя и крепче, чем накануне.
Она прошла через двор, с трудом открыла калитку, огляделась, увидела нужный дом (в нём светилось окно) и направилась туда. Цепочка следов вела туда же. О том,откуда в этом доме узнали о заезжей путнице, Рыска , разумеется, догадалась: сплетни по веске разлетаются быстро, этому не стоит удивляться.
Она
вошла в дом без стука. На скрип двери из-за печи моментально выскочила... нет, не женщина. Худенькая девица лет двадцати с небольшим. У девушки были чёрные волосы, заплетённые в две косы и светлые глаза.– Ты Саломея? – с порога, не здороваясь, спросила Рыска.
– Да, госпожа путница, – с сильным саврянским акцентом ответила девушка.
– Где больной? – нахмурившись и уже по-саврянски задала Рыска следующий вопрос.
Девица удивлённо дёрнула бровями.
– Здесь, госпожа, идите за мной, – и посторонилась, пропуская её в запечный закуток, – Я к печке поближе положила, а то его знобит.
– Да уж, молодец, – с издёвкой произнесла Рыска, сбрасывая плащ, – Натопила сдуру! Жарища ещё хуже холода. Воду ставь на огонь, быстро, – скомандовала она, – Дверь приоткрой, пусть подвыветрится, а то дышать нечем, – распоряжалась она, швыряя плащ на лавку, – Опа, а ты у нас кто? – от неожиданности спросила она по-ринтарски светленького мальчишку, свесившего с печи любопытную голову.
– Я? Стефан, госпожа путница, – ответил мальчик на том же языке, но совершенно без акцента, – А вы вылечите моего папу?
– Я постараюсь, – кивнула Рыска, – Только ты спрячься обратно и мне не мешай! – велела она.
– Понял, – и он тут же исчез за занавеской.
Сердце путницы забилось в бешеном темпе: мальчик напомнил ей её собственных детей. Надо бы ему хоть подарить что-нибудь, эх...
Зайдя за занавеску, Рыска взглянула на больного и её сердце вообще на миг остановилось...
– Лампу неси. Или хоть лучину, тут же темно! – крикнула она хозяйке дома. Смутное подозрение шевельнулось у неё, но было слишком темно, чтобы сразу понять...
Испуганная девушка мгновенно возникла за её спиной, держа в руках свечу.
– Сядь в изголовье, – велела Рыска, – Одеяло откинь.
А дальнейшее просто неосознанно вырвалось у неё, ибо она давно уже не поминала пресветлую божиню:
– О, Хольга...
Она просто стояла и смотрела на него.
Перед ней был старик. Да, старик...
И хотя она точно знала, сколько ему лет, выглядел он старше. Наверное, оттого, что довелось ему пережить на своем веку столько, что хватило бы на десять жизней. Или оттого, что с его помощью изменились тысячи судеб... Или просто оттого, что уже долгие годы лучшей подругой его была бутылка – а кто не грешит этим от безделья и ощущения собственной никчёмности?
И ещё раны... Огромное количество старых ран: на левой скуле, на правом плече, шрам чуть ниже виска, частично скрытый волосами, большое количество мелких шрамов... А левая нога вообще отсутствовала ниже колена, её заменяла деревянная культя... Да, а тот-то шрам, полученный в Иргемаджине и правда теряется на фоне всего остального!
Впервые в жизни от вида больного путнице стало нехорошо. Ощутив дурноту, она схватилась за печь, но тут же отдёрнула руку: слишком горячо. А потом попятилась назад, выскочила из избы, на крыльцо и долго стояла и не могла отдышаться. Даже снег, который она черпала горстями и умывалась, не помогал: он таял, стекая водой по её горячим рукам и щекам.