Чтение онлайн

— Вы не смотрите, что беспорядок. Все как то времени не было: работа, работа, работа – ну вы меня понимаете. — говорил он, роясь по ящичкам старого кухонного гарнитура и тут же тихо ругался, — Черт, ну где же? А!

Он вернулся в зал. В одной руке у него была тарелка с нарезанной кругляшами колбасой, в другой бутылка и пара подаренных ему на выставке стопок. Стопки были хорошие, из новых – с терморегуляцией.

— Простите, я не… — начал было гость.

— Нет-нет-нет! За знакомство. Вы простите, что вот так, по варварски… Мужской быт, всё как-то без хозяйки, без женских рук, — он открыл бутылку и щедро плеснул в стопки, несколько капель пролилось на стол, — оттого и простота в закусках. Ну,

не тушуйтесь. Он поднял стопку, пальцы почувствовали холодок – водка уже охладилась.

— За знакомство! — провозгласил Федор Иванович и они выпили, гость закашлялся, закусил.

— Ну, как вам тут у нас? — спросил Федор Иванович.

— Интересно. Необычно.

— Сильно отличается от вашей прошлой жизни?

— Что? — Эндрю вопросительно посмотрел на Федора Ивановича и виновато пожал плечами, — Простите, я очень плохо помню… Как-то туман, простите, туманно.

— Ясно. Ничего страшного, говорят это потом проходит.

— Хорошо. — он улыбнулся. Федору Ивановичу внезапно стало жалко этого очень даже упитанного человека средних лет, с лощеными щеками, с плечами и все это из-за одного взгляда, взгляда маленького, ничего не понимающего ребенка.

— Может по второй? — он поднял бутылку.

— Нет, простите. Я много… Мне нельзя много пить водки, меня предупреждали.

— Ну нельзя так нельзя, хозяин барин.

— Простите…

— Ничего, не задумывайтесь – это выражение такое. Вы может хоть что то припомните? Знаете, всегда интересовало, как это – эмигранты?

— Простите. Ничего не могу вспомнить. Разве что общее, эмоции, как это, сзади что ли…

— Фон?

— Да, фон, ощущения. Помню одиночество, очень много одиночества, помню, что сам хотел сюда, сам согласился… Вы простите, я плохо еще говорю, но это скоро выправится.

— Ничего-ничего, вы очень хорошо разговариваете. Сами, или учились где-то?

— Нет, я не помню. Кажется не я, сразу дали.

— Дали?

— Да. Это не мой язык, я думаю другими словами, когда пишу – сложно, не так пишу, как думаю. Не привык.

— Вы хотите сказать, что это… Это как прошивка что ли?

— Не знаю. Не помню. Простите. — и он вновь виновато улыбнулся, водянистые глаза его смотрели жалобно и неуверенно.

— Извините, я вас тут расспрашиваю, а ведь вы спросить что-то хотели?

— Да-да. Я, извините, действительно спросить хотел: у вас соль есть? К переезду все устроили: холодильник полный, хлеб есть, а вот солонка – пустая. Смешно.

— На мелочах засыпались. — усмехнулся Федор Иванович. — Да-да, конечно, есть соль. Подождите, я сейчас принесу.

После того, как Эндрю Вилсон ушел, Федор Иванович задумался. Может быть, если бы он услышал это нечаянно оброненное про язык, про ощущение одиночества и прочее где-нибудь в курилке, или от тех же стариков, что с утра и до вечера лупят стертыми костяшками об обитый конвейерной лентой стол во дворе, то скорее всего бы внимания не обратил – брешут люди, что с них возьмешь? Всегда так было и всегда так будет, но сейчас то он это услышал от эмигранта, причем от эмигранта свеженького, еще не обученного тому, про что можно говорить, а про что нельзя. К тому же то, как язык выучил, вернее узнал, вернее… Это же как раз его тема! Именно эта информация хранилась на той карте, что сегодня заботливо убрал в папочку Андрей Анатольевич! Продавливание общего ментального поля, мусора нечаянных мыслей, эмоций, прочих помех, и передача информации непосредственно в мозг подопытного, причем передача не отдельного слова, приказа – этим как раз занимаются те ребята, что пытаются заставить плясать под дудку рабочих андроидов, он разработал методику передачи целых блоков информации! Причем передачу с последующим усвоением материала. А тут… Это его тема!

Он нашел свой выходной

костюм, со вздохом глянул на едва заметные стрелки брюк – надо бы погладить, да только лень. Напялил как есть, затянул удавку галстука, нашарил на антресолях давно позабытую там бутылку «Советского шампанского», отер с нее пыль и, всунув ноги в домашние тапочки, отправился в гости. Эндрю открыл практически сразу, даже во второй раз на звонок нажимать не пришлось.

— Федор Иванович? Что-то случилось?

— Да нет. Я просто вот… — продемонстрировал шампанское, — В отпуске я с сегодняшнего дня и не отпраздновал.

— Мне нельзя.

— Можно. Вас предупреждали о водке, а тут шампанское. Да и сколько его тут? Ну давайте, Эндрю, не держите гостя на пороге, это же, в конце то концов, неприлично!

— Проходите. — и он отступил в сторону.

Федор Иванович вошел и тут же почувствовал запах подгоревшего лука, услышал шипение сковороды.

— Кажется у вас лук горит?

— Не знаю… Может быть.

— С вашего позволения. — он отдал бутылку Эндрю, скинул тапочки и быстро прошагал на кухню. На плите чадила сковорода в которой в нелицеприятной консистенции смешались лук, три яйца, высоким островом во всем этом безобразии возвышалась щедро бухнутая из банки тушенка, блестели кристаллы соли. И всё это явно подгорало. Федор Иванович убрал сковороду с комфорки, прищурился. — А вы масла не положили?

— Масло? Нет, наверное нет.

— Это вы зря. Сгорело же. — он открыл холодильник, достал сливочного масла, со стуком возложил его на стол. — Вот, даже для яичницы надо! А вы что, никогда не готовили?

— Нет.

— В разводе?

— Нет. Я не помню, чтобы я был женат.

— Странно. Из какого-то странного мира вы к нам пожаловали: не женаты, готовить не умеете, одиночество… А как вы додумались это приготовить?

— Вот. — он показал на брошюру, лежащую на столе. Она была открыта на странице, где большими буквами значилось «Яичница», под заглавием собственно рецепт в полторы строки, а ниже весь процесс приготовления в картинках.

— Тушенка, надо понимать, была импровизацией.

— Да, мне подумалось, что так будет лучше. — он улыбнулся.

— Давайте проветрим и, — оглянулся, — у вас фужеры есть?

— Фужеры? — Эндрю тоже оглянулся, — Кажется нет.

— Тогда давайте стаканы, будем как в студенческие времена. Давайте-давайте, — он настежь распахнул окно, в кухню ворвался запах прожаренного лета, детские крики и теплый ветерок. Федор Иванович вдохнул полной грудью, улыбнулся. — Где стаканы.

— Вот.

— Замечательно. — он сорвал золотинку с горлышка, скрутил проволку. Шампанское бахнуло и пеной хлынуло в граненые стаканы. — За отпуск!

— У вас хорошо. — сказал Эндрю, когда пустая бутылка из под шампанского была отставлена в сторону.

— У вас хуже?

— Я не помню как, но, кажется, хуже. Темно…

— Всегда?

— Не помню. Знаете, только моменты, фото – кадр, и снова ничего, снова кадр и пустота.

— Расскажите про темноту, попытайтесь вспомнить.

— Мало. Окна завешанные или ночь, света нет, экран, компьютер и…

— Компьютер? Может стереовизор?

— Может… я не уверен точно. Или компьютер?

— Это научный центр? Вы работали в научном центре допоздна?

— Нет, просто компьютер. Или стереовизор… Простите, я не помню, я ничего не помню.

— Просто компьютер? — Федор Иванович фальшиво улыбнулся, повторил с той же улыбкой. — Просто компьютер.

Да, были конечно инженерные калькуляторы, были даже гибкие восьмицветные планшеты наподобие того, каким пользовался на работе Федор Иванович, но не компьютеры же! Компьютеры – это инженерные корпуса, компьютеры – это заранее расписанное время и очередь на неделю вперед, компьютеры – это…