СССР-2061. Том 9
Шрифт:
— Прежде, чем мы перейдём к изучению деталей, я бы хотел выразить соболезнование вам всем. В связи с гибелью вашего товарища.
«Вот так, значит? Сразу к делу?» – думают они.
— Надо упомянуть, — продолжает Постников, — что человек погиб на работе. Впрочем…
Хрустнула чья-то костяшка. Наверное, кто-то из ростоковцев непроизвольно сжал руку в кулак.
— Впрочем, следует сказать не «на работе», а «выполняя долг». Он погиб в космосе. В Советском Запрыжковье. В нашем космосе. Среди других наших геологов. Погиб, в дали от своего дома. Дома, который он в последний раз видел много лет назад. Где остались его родители, его братья. Он не успел нарожать детей, но другие дети – дети его
Они молчали. Сейчас у них было две проблемы. Первая – совершенно не было понятно куда это Постников, чёрт дери, клонит, и чем это грозит. Вторая – Постников говорил чистейшую правду.
— … В наше время, — зачем-то повторил генерал, — В наше время мы – военное руководство, мы считаем, что в наше время надо… Ах, чёрт…
Они вздрогнули.
— Давайте по-простому. Я считаю, что пилот Саша Лихачёв достоин посмертной награды. И, конечно, награды достойны вы – все те, кто организовал работы по его поиску, по спасению его тела, по спасению корабля. Спасибо вам… За вашу службу спасибо. И…. сейчас мои коллеги, — он указал взглядом на трёх типов в штатском, включая меня, — помогут вам найти причины поломки, причины взрыва и… мы все вместе сделаем так, чтобы таких нелепых смертей больше не было.
Постников занёс кулак и опустил его на стол, не донеся буквально полсантиметра – словно сдержался, чтобы не зашибить в лепёшку эту самую обидную нелепость.
Они сидели чуть перекошенные, как будто Постников учудил фокус: щёлкнул пальцами, и пиджаки на всех ростоковцах оказались надеты навыворот; и вверх – вместо погон – торчали чашечки подплечников.
Вот и всё, что мы сделали. Вот и всё, что надо было сделать. Вы думаете, был смысл увольнять, сажать, переписывать инструкции и дёргать проверками?
Не-а.
Мы ещё походили по кораблю, порылись в документации, понапроверяли датчики – всё для отвода глаз.
В этой стране невозможно играть шахматными фигурами. Потому что мы единственная страна, в которой будущее мчатся на всех парах, а не робко шагают. В этой стране шахматные фигуры швыряют в печь локомотива. И они горят. И это к счастью: лучше гореть, чем… Ну вы поняли. И фигуры должны это понимать. Потому что не деревянные же они.
Я сделал ещё одну вещь. Зашёл в библиотеку, глянул на портреты на стенах. Подошёл к ближайшей консоли, поводил пальцем, вызвав на экран текст длиннючей книги. Которую в школе все проходили, но никто не читал. Оставил на экране одну памятную мне страницу. Авось кто-то увидит:
Далеко не самые слова, не самый приказ передавались в последней цепи этой связи. Даже ничего не было похожего в тех рассказах, которые передавали друг другу на разных концах армии, на то, что сказал Кутузов; но смысл его слов сообщился повсюду, потому что то, что сказал Кутузов, вытекало не из хитрых соображений, а из чувства, которое лежало в душе главнокомандующего, так же как и в душе каждого русского человека. И узнав то, что назавтра мы атакуем неприятеля, из высших сфер армии услыхав подтверждение того, чему они хотели верить, измученные, колеблющиеся люди утешались и ободрялись.
писательХренов
434: Как я родился
Михалыч помер весной 61-го года. Вроде, особо не болел, и – на тебе. Он, впрочем, давно жаловался на сердце. А еще, года за полтора до этого, говорит мне как-то: вот, мол, у меня в Светлом сестра живет, как помру, снесешь ей письмо, адрес на конверте. Я еще посмеялся тогда, дескать, меня еще переживешь. А вообще он сестру, как и прочих родных, никогда не упоминал ни до, ни после. То ли прощения просит в письме, то ли сам прощает, подумал я, но расспрашивать не решился – дело серьезное.
Он же мог сам пообщаться с легкостью, при современных-то средствах связи.Ну, да ладно: помер он внезапно, даже скорую вызвать не успели. Схоронили по старинке, как у нас принято, я сам тоже копал. И все вечера ждал, уж больно муторно было на душе. Пока что нельзя было расслабляться, социальщики понаехали: делали свое дело, вскрытие там, расспросы, заодно анализ взяли у всех. Нам особо не мешали.
Закопали и побрели, молча так, к Прыщу – он смылся с кладбища первый, поляну накрывать. Он жил в трапециевидной пристройке к теплотрассе, и у него можно было поместиться хоть вдесятером. Многие-то из наших, и я в том числе, жили прямо в теплотрассе, выпилив в ее деревянной боковине небольшие двери, на которые мы вешали старинные заржавленные замки. Места было мало, не разогнуться в полный рост, зато вытянуться горизонтально можно было без проблем, а главное – замерзнуть не грозило.
У Прыща быстренько разлили какое-то мутное пойло, и выпили. И начали вспоминать Михалыча. Хороший был человек, хотя и пил много. А вот, сколько лет ему было, никто не знал. Пожалуй, самый старожил был, из оставшихся. Вспоминаем, значит, даже посмеиваемся – много веселых моментов было связано с покойным, и тут вдруг – стук-стук. Несколько грубых мужских глоток гаркнуло: «Да!», и вошла наш социолог, или там социопсихолог, кто их разберет, Марина Евгеньевна. Я думал, они все уехали, ан нет. Стаканы прятать поздно. Впрочем, я сильно сомневаюсь, что социальщики не знают, у кого что есть, и кто, когда, и с кем пьет. И это при том, что у нас в стране крепкий алкоголь запрещен. Для нас у них послабление, хотя, конечно, весьма небольшое. Так вот, Марина Евгеньевна вошла и спросила:
— Поминаете?
Мы загалдели: да, хороший мужик был, присаживайтесь, сто грамм? Она подсела, но пить, конечно, не стала. Прыщ сразу стал рассказывать одну из историй про Михалыча, а я задумался. Раньше, когда я перебрался на свалку – так по старинке назывался район мусороперерабатывающего комбината, она все время меня уговаривала вернуться к нормальной жизни. Водила по планетариям всяким, музеям и библиотекам, даже на космодром с ней летали. Я отшучивался и много философствовал. А потом, вдруг, замечаю, что она уже со мной почти не разговаривает, и даже почти и не смотрит. Может, думаю, обиделась. Я ж все давил, что дураки они все, и все их дела со вселенской точки зрения ничем не больше моих, и вообще, мы просто плесень, и скоро человечеству придет кирдык, и вообще, никакого смысла ни в чем нет.
Она, наверное, почувствовала, что я на нее смотрю, и подняла взгляд на меня, а я, как раз, стакан ко рту подносил. Так и застыл. Стыдно. Когда-то, говорят, не стыдно было, а сейчас стыдно. И еще мне стыдно было, что я ее как будто ревную. Она и говорит, прямо так, и без тени улыбки:
— Денис, ты зачем пьешь? Кто-то из мужиков аж поперхнулся, а Прыщ закричал:
— Правильно-правильно, повлияйте на него, Марина Евгеньевна, нам самим мало, а тут еще и этот паразит стаканами хлещет!
Ну, я тоже нашелся, говорю, мол, зубы болят, а спиртом полощешь – легче становится.
— Лучше в стоматологию сходи, полчаса делов-то, — сказала она и больше на меня не смотрела. Впрочем, она минут через пять поднялась и ушла. И я принял таки долгожданную дозу.
На следующий день мы так удачно опохмелились, что в памяти от него почти ничего не осталось, а весь третий день я провалялся у себя в берлоге. Только Прыщ заглянул, притащил пожрать, звал на продолжение банкета, но я только махнул рукой. Голова раскалывалась, видеть никого не хотелось. У нас, в сущности, два состояния – пьяное веселье и стыд. У меня такие мысли с похмелья всегда – трезвый, так сказать, взгляд на себя.