СССР-2061. Том 9
Шрифт:
Вообще, что ни возьми в этой жизни, всё делится на две части: «было нельзя» и «стало можно». Было нельзя носить длинные волосы, стало можно. Было нельзя убивать немцев, а стало можно. Было нельзя открывать свои фирмы – а стало можно. Правда, только если фирма работает на госкосмозаказ. Зато как работает! Всей стране перепадает. И ведь рано или поздно всякое «нельзя» становится «можно». Когда стало можно открывать фирмы? Когда мы стали летать в космос. А когда мы стали летать? Когда нашли грязь. А когда нашли грязь? Когда стало очень, очень нужно что-то продавать всему остальному миру.
Чтоб он подавился и от нас отстал уже наконец.
Когда-нибудь весь мир подавится Лихачёвым и отстанет уже от Лихачёва. Тогда он вернётся в Орск, откроет свою фирму по пошиву… он ещё не знает, по пошиву чего, но к тому времени можно будет шить уже практически всё, как он думает. Так что до того времени можно спокойно наблюдать, как на сберкнижке
А где лучше всего ждать и мучаться выбором? Правильно, в пустоте, где нет соблазнов отщипнуть кусочек от драгоценного вклада. В космосе. Падать на планету, подыматься и любоваться робоходами. Прекрасными, нечеловеческими, гремящими робоходами, которые за сорок одну минуту выжирают по сто килограммов самого дорогого топлива во вселенной. А чем им ещё на этой планете питаться? Как бурёнка, ага. Что сожрал – на том и ездит. Лихачёв улыбнулся.
Эта улыбка так никогда и не сошла с его лица. Лишь только уголок рта слегка изогнулся, окрасив улыбку в оттенок нехорошей усмешки. Меньше, чем за четыре секунды несколько маловероятных событий встретились, как животные с разных страниц Красной книги, чтобы протянуть друг другу лапы и завести смертоносный хоровод вокруг робохода номер семь. Капли жидкой грязи, летящие из-под тяжёлых шлёпающих ног соседней боевой машины, влетели под кожух и зашипели на перегретом корпусе двигателя, оскорблённо вывшего весь поход о своей нелегкой работе и о прерванной очистке, которая только разбаламутила весь нагар в рабочих жидкостях. Грязь испарилась под кожухом и мгновенно сконденсировалась на холодной стенке грузового блока невезучей машины. Внутренняя стенка, не имевшая брони, стала таять под кислотной грязью, обзаводясь предательскими тёмными пятнами, будто изморозь на оконном стекле от прикосновения ладони. И почти мгновенно сдалась. Месиво твёрдой грязи просыпалось в разгорячённое нутро робохода, комки застучали по раскалённым деталям, тая и корёжась, как кусочки пластилина под детскими руками. Грязь поплавилась, разъела трубки и детали, вызвала к жизни несколько весёлых разноцветных фонтанов рабочей жидкости из прохудившихся шлангов, как радостное дополнение к детскому празднику. И праздник завершился фейерверком.
Впрочем, цепной реакции не произошло. Другие робоходы, забредшие в отсек не рассыпали свой драгоценный груз, хотя их отшвырнуло взрывом, словно охапку карандашей. Стенку грузового отсека разворотило, и пламя вырвалось наружу огромным факелом. Корабль закрутился от толчка и покатился, как отрезанная взмахом сабли голова факира, изо рта которой всё ещё вырывается высоченный огненный столб.
Кобина осталась цела. Корпус пострадал едва ли на четверть. Даже один из двигателей работал бодро, демонстрируя безупречную тягу. Но завершавший погрузку Саша Лихачёв на момент взрыва всё ещё сидел в операторском кресле. В кабине было ещё и кресло пилота: пристегнувшись, в нём можно пережить толчок и не такой силы. Но именно в его подлокотник Лихачёв и врезался виском. Когда, через три часа корабль управляющим сигналом подняли с планеты, активировав уцелевший двигатель, и вскрыли кабину, то первым, что увидели механики, была нога, обутая в новенький рабочий ботинок фабрики «Неман». Конец незавязанного шнурка свисал, тихонько качаясь, как маятник без груза. Он отсчитывал секунды, прошедшие с момента смерти пилота третьего ранга, оператора рободесантного судна, выпускника Оренбургского лётного училища (2055-й год, диплом без отличия) Александра Лихачёва.
Механик зашёл в кабину, выругался и остановил маятник.
Мы прибываем на Росток. Дверь отползает в сторону. За ней люди. Выстроились в ряд. Я ничего не могу поделать: на ум опять приходят шахматы. Начстанции и замполит, как ферзь с королём. По бокам бригадир – он будет слоном, с той только разницей, что слон не может наделать в штаны от страха перед начальством. И главный технолог. Технолог, конечно, ходит буквой гэ. Так ему по должности положено.
Они знают, что на нашей стороне перевес в виде генерала Постникова. Они знают, что это будет разнос. Сейчас Постников в сияющем белом кителе будет указывать пальцем, а три этих хмурых типа в штатском будут рвать ростоковцев и приносить к начищенным сапогам генерала куски мяса. Уцелевших прямо на месте будут заковывать в наручники и отправлять в тюрьму. Они уже прикинули кому и что светит: кого в должности понизят, кого лишат допуска, а кого таки на нары. Вопрос только в том, кого пронесёт, а кто выкрутится.
Мы вежливо здороваемся.
Мы идём коридором.
Нас провожают в командирскую.
Нам предлагают кофе. Мы отказываемся.
Мы рассаживаемся, стулья перестают греметь.
В тишине звяканье графина: это Постников налил воды. Я знаю, он к ней не притронется. Просто он собирается с мыслями.
И даёт собраться с мыслями всем другим.Давайте я объясню, кто что думает. Я не экстрасенс, но ведь легко догадаться. Все мы ходили одними и теми же коридорами государственных космических институтов, средних школ, поликлиник каких-нибудь. В головах наших проложены коридоры: мысли по ним мечутся разные, но приходят в одну точку. Вот Постников своей прекрасной генеральской рукой аккуратно налил полстакана воды. Все услышали журчание. Все увидели стакан. Все подумали про стакан и воду. Полстакана воды и полстакана воздуха. И все понимают, откуда взялся этот воздух: живущие здесь люди когда-то вдохнули его и выдохнули. Воздух переработала система регенерации, вентиляция всосала его сквозь решётку, пережевала вентилятором и выдохнула обратно этим же людям в лицо. Все знают, откуда взялась эта вода: каждая её молекула за прошедшие годы успела побывать в каждом механике, в каждом комнатном цветке, каждой тарелке и даже в аквариуме, который у себя держит начстанции. Эти ребята настолько успели пропитаться друг другом, что мысли у них схожи. И мысли эти сейчас такие: «Ох знали бы вы, москвичи, как нам это всё уже поперёк глотки».
Да знаем, в общем-то.
Мы знаем, что однообразие налипло на ваши мысли, что оно пропиталось вашим раздражением, как нестираная одежда – потом и грязью. Что вокруг вас ничего не происходит и каждый час вы выдыхаете в корабельный воздух тоску по дому, по простой, дешёвой возможности прогуляться по парку – такому парку, в котором можно свернуть с асфальтовой дорожки в кусты боярышника. И тоска копится в воздухе, и тоска прокисает в нём. Мы знаем, что у вас в библиотеке на стене висят два портрета: Пушкина и Высоцкого. Как шутит при каждом удобном случае библиотекарь: «Наше всё и Наше всё остальное». И это всё вам уже набило оскомину. Вам скучно. И так скучно, что скука эта набухает в лимфоузлах, заставляет чесаться кулаки, сжимает челюсти, зудит в штанах. Давит изнутри на обшивку корабля – давлением человеческой неудовлетворённости. И рано или поздно она эту обшивку прорывает. Мы знаем, что вы смотрите порнуху, что вы устраиваете лотереи, вы гоните самогон в оранжереях и что-то курите, если смогли что-то вырастить.
Не заходя в библиотеку могу сказать, что на стенд «ЦИТАТА НЕДЕЛИ» кто-то вывел что-нибудь вроде:
Мы тоже дети страшных лет России,
Безвременье вливало водку в нас.
Библиотекарь убирает цитату, но постоянно кто-то вешает её обратно.
Управлять можно тем, что можно измерить. К сожалению, давление скуки на квадратный метр – величина ещё не изученная. Но мы видим, когда она переходит критический порог. Это когда приборы взрыв засекли, а причину его – нет. Тогда мы поднимаемся и приезжаем – с самым высоким начальством. Поверьте, не просто так целый генерал лично отправляется в Запрыжковье, куда живому человеку лететь неимоверно дорого.
Потому что от этой тоски уже начали гибнуть люди. Обычно бывает так: берётся дорогущий механизм, важный для обороны и геологии одновременно и расходуется по жуть насколько нецелевому назначению (статья 137 часть 2). Допустим, гонки по планете на экскаваторах. Конечно, экскаватор можно поломать, что грозит атасом, взбучкой, а то и неиллюзорной уголовщиной. Вроде этой самой гибели целого корабля, который угробил один попорченный из-за преступной внештатщины клапан робохода. Но зато гонки! С тотализатором! Или дуэль на погрузчиках. Или, например, кто-нибудь грунторойкой выкапывает три огромных, видных из космоса буквы.
Мне эти истории давно не смешны.
Самая несмешная была полтора года назад. Тогда наши учёные внезапно поняли, где находится третья зона Запрыжковья – территориально. В квадрате таком-то. Астрономам интересно, а мне нет. Но находилась она не только далеко, но и несколько в прошлом. Двадцать лет назад. Пользы, впрочем, из этого факта никакой извлечь не получилось. Ну идёт надпространственный тоннель в прошлое – а смысл? Переместиться туда и слетать в прошлое Земли всё равно не выйдет. Зато вред случился: один очумевший от скуки и синтетических наркотиков фельдшер выполз на робоходе в открытый космос и стал стрелять в направлении Земли. Вроде как хотел передать привет самому себе, сидящему на школьной скамье. Или расстрелять гнобящих его одноклассников – я уж не помню. Он, конечно, понимал, что «привет» не дойдёт, даже за много миллионов лет, но что-то им двигало. Мы знаем, что. Тоска.
Я – землянин, москвич – этой тоски не знаю. А они все – пьющие эту вторводу и дышащие этим вторвоздухом, жующие вторпищу – знают. Поэтому мы враги, и на нашей стороне перевес. А у них – «один за всех». И все за одного мёртвого Лихачёва. Скажем так, если этого Лихачёва убил пузырёк воздуха, то это был воздух свободы.
И вот сидящие за столом ростоковцы доходят до этой мысли. И перестают думать.
В их головах остаётся только страх.
Постников это понимает. Постников откашливается. И говорит.