Чтение онлайн

— Видите ли, товарищ Курочкин, зла вы, конечно, своему сыну не желаете, а зло всё-таки делаете. Балуете вы его чересчур. Накупили ему всяких дорогих вещей: велосипед, фотоаппарат, слышал я, даже мотоцикл собираетесь ему купить, так?

— Так, — спокойно кивнул головой отец.

— Деньги карманные у него всегда есть, и притом немалые. А куда и на что он их тратит — вы не интересуетесь. Как они достаются — он знает? Каким трудом добываются? Сам он когда-нибудь в жизни хоть копейку заработал? К лёгкой и бездумной жизни вы его готовите, вот что. Мотыльком по жизни порхать, мёд с цветочков собирать.

По лицу Эльвиры Петровны, пробившись сквозь толстый слой пудры и крема, давно уже

— А вы… А вы… Ваше дело — знания школьникам давать, науки с ними изучать! Математику и эту, как её там? Биологию! Физику! А вы чему учите? Полы мыть? Пыль со столов вытирать? Так этому и без школы научиться можно!

Курочкин досадливо поморщился.

— Позволь, мать, позволь, — попытался остановить он разошедшуюся жену.

— Не позволю! — взвизгнула Эльвира Петровна. Она всплеснула руками и наступала теперь на мужа. — Ты знаешь, в кого превратили в школе твоего сына? В поломойку! Да, да, в самую настоящую поломойку! Как тебе это нравится? Для этого ты отдавал сына в школу? Для этого ты покупал ему учебники? Может быть, ты купишь ему теперь учебник, как мыть полы? А вы, — резко повернулась она к Владимиру Кирилловичу, — если руками учеников хотите сэкономить зарплату техничек, то так прямо и скажите! Я в состоянии нанять человека, который будет убирать за сына!

Выпалив всё это, Эльвира Петровна победно оглядела обоих мужчин и вышла из комнаты.

Мужчины остались одни. Оба чувствовали себя неловко и молчали. Никому не хотелось первому возобновлять разговор.

— Нервная она у меня, — смущённо улыбнувшись, прервал, наконец, затянувшееся молчание Курочкин. — Как разволнуется — никакие тормоза не удержат. Вы уж её извините!

Владимир Кириллович по привычке побарабанил пальцами по столу, но тут же, опомнившись, отдёрнул руку. Прищуренными глазами он внимательно посмотрел на мужчину, сидящего напротив, и ему стало жаль его. Нелегко, ох, нелегко, наверное, живётся ему в семье.

— Нервную вспышку можно понять и простить, — медленно заговорил он. — Гораздо хуже то, что ни вы, ни ваша жена не понимаете необходимости трудового воспитания.

— Нет уж, простите, — перебил его Курочкин, — в этом вопросе я с вами всё-таки не согласен. Вы знаете, как я рос? Я детства не видел, как играют — не знал! С семи лет в деревне подпаском ходил, а с тринадцати лет вот этими руками, — он положил на стол тяжёлые, узловатые руки с несмывающимися чёрными точками угольной пыли, — себе на жизнь зарабатывать стал! Да ещё мать кормить! Я, если хотите знать, игрушки впервые в магазине увидал, когда сыну покупал. Как говорится, своим трудом вышел в люди. А вот сейчас — старший машинист, и скажу, не хвастаясь: не на плохом счету!

— Вот видите, — усмехнулся Владимир Кириллович. — Вы как раз подтверждаете мою мысль, что самое важное в жизни — труд.

— Я совсем не то хотел сказать, — снова перебил его Курочкин. — Я трудную жизнь прожил, такую трудную, что не дай бог кому другому это испытать. Так пусть хоть мой сын всю радость детства прочувствует, и за себя, и за меня. Пока есть у нас возможность, пусть растёт без горя и забот. Когда вырастет, ещё много трудностей в жизни увидит.

— Вижу, что мне вас не переубедить, — поднялся Владимир Кириллович. — Думаю, что это сделает сама жизнь, но боюсь, что будет уже несколько поздно. Разрешите задать вам один вопрос: а если бы ваш сын попал в подобные условия, смог бы он пробить себе дорогу так же, как вы?

— Ну, ему этого, слава богу, делать никогда не придётся, — грузно поднимаясь со стула, ответил Курочкин, и

— Как знать, — пожал плечами Владимир Кириллович.

— Нет, тут даже и сравнивать нечего. И времена другие, и условия.

— Так-то оно так, да ведь не век же ему за спиной отца жить. Подумайте об этом.

Выйдя от Курочкиных, Владимир Кириллович в нерешительности остановился. Он намечал сходить сегодня ещё к Сергееву, но, пожалуй, время уже позднее. Они, наверное, уже спать готовятся, неудобно беспокоить людей. Будет ещё время завтра-послезавтра. Да и Сергеев особого беспокойства не вызывает. Другое дело Курочкин. С ним труднее. И самая большая беда — в рассуждениях родителей. Вон какую теорию вывели: нам было трудно, так пусть наши дети ни в чём отказа не знают. И, как правило, вырастают из разбалованных любимчиков этакие великовозрастные Митрофанушки, которые без мамки палец о палец не ударят, а чуть встретятся с трудностями, начинают хныкать, ныть и готовы чуть ли не власть обвинить в том, что нет «дороги выдающимся талантам». А вот такие Эльвиры Петровны потворствуют им во всём.

«Я в состоянии нанять человека, который будет убирать вместо моего сына», — вспомнил Владимир Кириллович и с усмешкой покачал головой. И откуда в людях это барство? Вот уж поистине пережиток прошлого.

Внезапно из вечерней темноты, прервав его мысли, возникли две фигуры: юноша близко наклонился к девушке и что-то негромко говорил ей. Заметив Владимира Кирилловича, он поспешно отстранился от спутницы и смущённо проговорил:

— Здравствуйте, Владимир Кириллович.

— Здравствуйте, — кивнул он в ответ и отвёл глаза в сторону, чтобы не смущать молодых людей.

Юношу он узнал сразу — это был Сергеев — и усмехнулся: как же, спать собирается! Это в семнадцать-то лет! Годы первой любви, нежной и верной. Первые встречи, первый робкий поцелуй и первые, быть может, разочарования. Вот и эта сторона их жизни проходит мимо него. Жаль, но ничего не поделаешь: юношеская любовь не терпит постороннего вмешательства.

Сергеев и Ира — это была она — проводили глазами Владимира Кирилловича и смущённо посмотрели друг на друга.

— Ну, начнётся теперь! — вырвалось у Ивана. — Будет на всех уроках ехидничать.

— Он не из таких, — заступилась Ира.

— Все они одинаковы, — раздражённо ответил Сергеев. — Помнишь, как в прошлом году Верблюд Лидку на танцах встретил? Весь год язвил: «Норина, вы танцуете гораздо лучше, чем отвечаете», «Норина, думайте не о кавалерах, а об уроках», «Вам нужно сначала десять классов кончить, а потом с ухажёрами прогуливаться!» Слово-то какое выкопал — ухажёры! — Сергеев зло скрипнул зубами. — Словно сам никогда с девушками не дружил!

— И всё-таки Владимир Кириллович не такой, его с Верблюдом сравнивать нельзя.

— Конечно, он — не Верблюд, — задумчиво произнёс Иван. — А вообще-то кто его знает! Поживём — увидим!

Оба помолчали. Неожиданная встреча расстроила их. Потом Ирина резко тряхнула головой.

— А, пускай говорят, что хотят! Ведь в нашей дружбе нет ничего плохого, так?

— Так! — твёрдо, как клятву, произнёс Иван.

— Так какое нам дело до того, что о нас подумают или скажут?

— Значит, ты не дорожишь общественным мнением? — лукаво прищурился Сергеев.

— Вовсе нет, — горячо запротестовала Ирина. — Просто я не дорожу мнением Верблюдов. Ведь плохое о нас могут подумать только плохие люди, так неужели обращать внимание на их мнение? Ты со мной не согласен? Скажи, не согласен, да?