Спартак
Шрифт:
Осмотр несчастной лошади убедил их в ее совершенной непригодности. Она задыхалась. От нее шел пар, бока ее судорожно подымались и опускались. Было ясно, что и эта лошадь кончила бы тем же, чем и первая, поэтому после короткого совещания они решили бросить лошадь и пешком спешить в Капую.
Эти два изнуренных, ослабевших, несколько дней не евших человека шли с такой скоростью, что меньше, чем в полтора часа оказались у ворот города.
Здесь они ненадолго остановились — перевести дыхание и несколько успокоиться, чтобы не привлечь внимания стражи при воротах, которая могла уже получить приказ наблюдать за входившими в город и арестовывать подозрительных людей.
Они
Когда они приблизились к воротам, сердце Спартака, никогда не трепетавшее пред лицом самых серьезных и страшных опасностей, билось теперь с такой силой, что он опасался, как бы оно не разорвалось.
Двое стражей спали, растянувшись на двух деревянных скамьях, трое были заняты игрой в кости, а двое болтали друг с другом, высмеивая прохожих и путников, входивших в город и выходивших оттуда.
Какой-то бедной старухе-крестьянке, которая несла несколько небольших головок мягкого сыру, уложенных в маленькие круглые корзинки из ивовых прутьев, один из легионеров сказал иронически:
— Рано ты идешь на рынок, старая колдунья!..
— Пусть боги вас охраняют! — смиренно ответила старушка, продолжая свой путь.
— Посмотри-ка на нее и скажи, — воскликнул насмешливо другой легионер, — разве она не похожа на Атропос, самую старую и самую страшную из трех Парок!.. А ее лицо не кажется ли тебе похожим на папирус, скоробившийся от огня?..
— Я не взял бы в рот ее свежего сыра, даже если бы она в придачу дала мне двадцать сестерций!
В этот момент Спартак и Эномай, с трепетом в сердце, с мертвенными лицами, стараясь казаться ниже ростом, переступили ворота, и один из легионеров сказал:
— А вот и почетный конвой Парки!..
— Эх, клянусь Юпитером Стагором, эти двое грязных и худых бродяг-гладиаторов совсем как будто вышли из Стикса!
Спартак и Эномай молча и смиренно продвигались вперед и уже прошли первую арку ворот, внутри которой была подвешена кверху посредством специальных цепей спускная решетка, пересекли проход, где помещалась лестница, ведущая к земляной насыпи и в караульные помещения, и уже готовились войти под вторую арку, в которой собственно и находились ворота в город, как вдруг со стороны города навстречу им появился центурион в сопровождении тридцати легионеров в полном вооружении — в шлемах, в латах, со щитами, копьями, мечами и дротиками. Центурион держал в руке жезл — знак своего звания. Войдя под арку ворот, он закричал так, как кричат при военной команде:
— К оружию!
При звуках этого голоса сторожевые легионеры поспешно вскочили и с быстротой, какой от них нельзя было ожидать, выстроились по-военному в боевой фронт.
У Спартака и Эномая, задержанных по знаку центуриона, сжались от отчаяния сердца, они отступили назад на несколько шагов и обменялись быстрым взглядом. Рудиарий успел удержать правую руку германца, уже схватившегося за рукоятку меча.
— Разве так несут охрану, негодяи? — строго спросил центурион. Глубокая тишина наступила в проходе ворот. — Так стерегут, лентяи?
И с этими словами он ударил жезлом одного из спавших на скамьях легионеров, который поднялся медленнее, чем его товарищ, и опоздал занять место в строю.
— А ты, — прибавил он, обращаясь к начальнику, стоявшему в сильном смущении на левом фланге ряда, — а ты, Ливии, очень плохо исполняешь свои обязанности и не следишь за дисциплиной; я лишаю тебя звания начальника
этого поста, подчиняйся теперь Луцию Мединию, командующему новым отрядом, который я сам привел для усиления охраны этих ворот. Гладиаторы, — добавил тут же центурион, — угрожают восстанием, которое, как удостоверяют гонцы Сената, может оказаться очень серьезным. Поэтому надо опустить решетку, запереть ворота, быть настороже, как во время войны, расставить часовых.В то время, как новый начальник поста распределял в Две шеренги своих двадцать четыре человека, центурион повернулся к Спартаку и Эномаю и спросил их, нахмурив брови:
— Вы гладиаторы?
— Гладиаторы, — твердым голосом ответил Спартак, с трудом скрывая тревогу и отчаяние.
— Из школы Лентула, конечно?
— Ты ошибаешься, доблестный Попилий, — возразил Спартак, — мы на службе у префекта Меция Либеона.
— Ты меня знаешь? — спросил центурион Спартака.
— Я видел тебя много раз в доме нашего господина.
— В самом деле, — сказал Попилий, вглядываясь в обоих гладиаторов. В наступившей уже темноте он мог разглядеть лишь их гигантские фигуры, но не мог различить их черты, — в самом деле, мне кажется…
— Мы два германца, специально назначенных на службу к благородной матроне Лелии Домиции, супруге Меция, носилки которой мы всегда сопровождаем.
Спартак за четыре года жизни в Капуе привлек в Союз угнетенных несколько гладиаторов, принадлежавших к патрицианским семьям города, и поэтому очень хорошо знал двух гладиаторов — германцев гигантского роста, которые были собственностью префекта Меция Либеона. Пользуясь темнотой, он ухватился за эту хитрость, она открывала ему путь к спасению.
— Верно! — сказал центурион. — Ты говоришь правду!.. Теперь я вас узнаю…
— Даже.., представь себе.., я вспоминаю, что тебя встречал, — заметил Спартак с невинным видом, — в полночь у входа в дом трибуна Тита Сервилиана, куда мы двое провожали Домицию на носилках. Да, эти таинственные ночные поездки нашей госпожи так часты, что…
— Молчи ты, ради твоих варварских богов, грязный варвар! — воскликнул Попилий, которому пришлось далеко не по вкусу то, что в присутствии легионеров говорили в таком духе о далеко не безупречном поведении жены префекта.
И спустя мгновение, в течение которого оба гладиатора не могли удержаться от вздоха удовлетворения, центурион спросил Спартака:
— А откуда вы идете теперь?
Спартак на миг растерялся, но потом естественным тоном ответил:
— Из Куманской виллы нашего господина, куда мы провожали транспорт драгоценной утвари.
Помолчав минуту, центурион спросил гладиаторов:
— А вы ничего не знаете об этом восстании, задуманном в школе Лентула Батиата?
— А откуда нам знать об этом? — ответил Спартак тоном простодушного человека, которому неприятно говорить о непонятных для него вещах. — Если бы задорные и буйные ученики Лентула решились на какое-либо сумасбродство, то они, конечно, не пришли бы говорить об этом с нами; ведь они завидуют нашему счастью. Нам очень хорошо у нашего превосходного господина.
Это было правдоподобно, и слова Спартака были настолько естественны, что они убедили центуриона.
Однако он счел нужным сказать:
— Хотя я не верю в восстание гладиаторов, но мой долг принять все зависящие от меня меры предосторожности. Поэтому я вам приказываю сдать мечи… Все-таки вы, гладиаторы, подлые люди, способны на все… Подайте сюда ваши мечи!..
При этом приказе вспыльчивый и неосторожный Эномай едва не сделал напрасными все усилия Спартака и не разрушил все безвозвратно.