Спартак
Шрифт:
Когда Ганнибал одержал над римлянами победы у Требии и Тразименского озера и нанес им окончательное поражение при Каннах, Капуя перешла на сторону победителя, сделавшего из этого очаровательного города базу для своих последующих военных операций. Но очень скоро Ганнибал был побежден, и с его поражением закатилась звезда Капуи. Римляне частью перебили жителей, частью изгнали, частью продали в рабство, а город заселили колонистами из окрестностей — горцами и землепашцами, которые оставались верны Риму.
С того времени прошло сто тридцать восемь лет. Могучие усилия Суллы, созданные им вокруг
20 февраля 680 года, в час, когда солнце, сплошь закутанное массой облаков, розовых, белоснежных, ярко-красных, переливавшихся фосфорическим светом, медленно заходило за вершины холмов, в Капуе наблюдалось обычное при наступлении вечера движение народа. Рабочие заканчивали свою работу, лавки закрывались.
Граждане, проходившие по широкой великолепной Албанской улице, останавливались в изумлении при виде мчавшегося во весь опор со стороны Аппиевой дороги отряда из десяти всадников с декурионом во главе. Лошади были покрыты грязью и пылью, из ноздрей их шел пар, удила были сплошь в пене, — все показывало, что всадники очень спешили и везли какое-то важное известие.
— Клянусь скипетром Юпитера Тифатинского! — сказал один гражданин своему спутнику, — такую скачку я видел только много лет назад, когда гонцы доставили известие о победе, одержанной Суллой здесь, в окрестностях храма Дианы Тифатинской над консулом Норбаном, сторонником Мария.
— По-видимому, они из Рима, — сказал один кузнец, снимая кожаный фартук, какие обыкновенно носили люди его профессии.
— Должно быть, новость какая-нибудь? — Или открыты наши планы? — сказал вполголоса, страшно побледнев, один молодой гладиатор своему товарищу.
Подъехав к дому префекта Меция Либеона, который управлял городом от имени римлян, всадники остановились. Декурион, соскочив с лошади, вошел в портик и потребовал, чтобы его немедленно допустили к префекту, которому он должен передать очень важные письма от римского Сената.
Между тем вокруг всадников собрались любопытные: одни дивились, в какое жалкое состояние привела людей и лошадей бешеная скачка, другие судачили насчет причин прибытия этого вооруженного отряда, третьи старались завязать беседу с солдатами.
Но все попытки и догадки праздных капуанцев не приведи ни к чему; из скудных и отрывистых слов, которые им удалось вытянуть у солдат, они могли только узнать, что отряд прибыл из Рима: факт, усиливавший любопытство толпы, но нисколько не разъяснявший загадки В это время несколько рабов спешно вышли из дома префекта и бегом направились по разным направлениям.
— Ого! — воскликнул один капуанец. — Дело, как видно, серьезное.
— Чтобы узнать это, — воскликнул продавец мазей, толстый, жирный,
с красным лицом, — чтобы узнать это, я охотно дал бы десять банок моих лучших румян!— Клянусь крыльями Ириды, вестницы богов! Что я там вижу?
— Где? где?
— Да вон, на углу Албанской улицы…
— Да помогут нам вышние боги! — воскликнул, бледнея, торговец мазями. — Ведь это военный трибун!
— Да, конечно!.. Это — он… Тит Сервилиан…
— Что это значит?..
— Да защитит нас Диана!
В то время, как военный трибун Тит Сервилиан входил в дом префекта, вдоль акведука, доставлявшего в Капую воду с соседних холмов, двигались, тяжело дыша, покрытые грязью и пылью, два человека огромного роста, в которых, по их одежде и оружию, можно было узнать гладиаторов.
Это были Спартак и Эномай. Выехав из Рима ночью с 15-го на 16-е февраля, они мчались во весь карьер, меняя лошадей на каждой почтовой станции. Вскоре их нагнал декурион, он с десятью солдатами мчался в Капую предупредить префекта о готовящемся восстании. Поэтому оба гладиатора должны были не только отказаться от возможности обмена лошадей, но даже были вынуждены по временам оставлять Аппиеву дорогу и ехать по боковым.
Тем не менее им удалось купить двух лошадей у одного колона, и они поскакали далее по проселочным дорогам. То блуждая, то наверстывая время скачкой напрямик, через поле, гладиаторы успели попасть на дорогу, ведущую из Ателлы в Капую.
Они надеялись, что перегнали уже на час гонцов Сената, как вдруг, приблизительно в семи милях от Капуи, лошадь Спартака, совершенно обессилев, упала навзничь, увлекая с собою седока; при этом неожиданном падении левая рука рудиария, которой он пытался поддержать бедное животное, оказалась вывихнутой.
Физическая боль, которую испытывал Спартак, была ничто в сравнении с его душевными муками. Это непредвиденное несчастье привело его в отчаяние; он надеялся добраться до школы Лентула Батиата на полчаса раньше своих врагов, а теперь должен прибыть после них, и присутствовать при окончательном разрушении того здания, которое он воздвиг неустанным и усердным пятилетним трудом.
Вскочив на ноги, Спартак испустил вздох, похожий на рев смертельно раненого льва, и воскликнул отчаянным голосом:
— Ах, клянусь Эребом!.. Все кончено!..
Эномай ощупал Спартака, словно желая убедиться, что ничего серьезного с ним не произошло.
— Что ты говоришь?.. — ответил Эномай. — Как это все может быть кончено, пока у нас руки свободны от цепей и мечи у нас в руках?
Спартак погрузился на некоторое время в молчание; затем, устремив взор на лошадь Эномая, сказал:
— Семь миль… Нам оставалось проехать только семь миль, а мы — да будут прокляты враждебные нам боги! — должны отказаться от всякой надежды прибыть во-время!.. Если бы твой конь мог нас провезти еще три или четыре мили, то остальные мы очень быстро прошли бы пешком; ведь мы выиграли у наших врагов час, кроме того им понадобится по меньшей мере еще час после прибытия гонцов, чтобы принять меры для разрушения наших планов.
— Соображение твое правильно, — заметил германец. — Но сможет ли это бедное животное везти нас двоих, да еще рысью, хотя бы только две мили?..