Соучастники
Шрифт:
Я замираю на месте, онемев от страха. И смотрю на нестандартную бутылку с капсулой из золотой фольги, туго охватившей матово-черное горлышко. Мне довелось знать одного-единственного человека, который может взять и прислать бутылку “Моэта”.
К “Моэту” прилагается карточка. Плотная кремовая бумага, а на ней шрифтом Times New Roman напечатано короткое послание:
Дорогая Сара!
Я подумал, что тебя это может порадовать – как напоминание о наших приятных встречах и кинематографических
Вся моя сила воли без остатка уходит на то, чтобы не схватить бутылку и не разбить ее о белую шлакоблочную стену нашей учебной части.
Но затем я понимаю, что сто лет не смаковала холодного, освежающего “Моэта”. Жалко было бы погубить отличнейшую бутылку отменного шампанского.
Поэтому я тащу бутылку домой в нашедшемся пластиковом пакете. Тяжелый, полный сосуд оттягивает дешевый синий пластик, кренит меня набок.
В Уильямсберге, дома, я убираю ее под раковину, к пульверизаторам с жидкостью для мытья окон и дезинфицирующим средством. Карточку засовываю под донышко бутылки. С глаз долой – из сердца вон, говорю я себе.
Но думать я могу только о том, что Хьюго Норт знает, как меня найти. Ему от меня что-то нужно. И он ненавидит, когда ему отказывают.
Наутро в субботу я просыпаюсь с благодарностью за свет октябрьского солнца на моей постели, под шум улицы прямо у меня под окном. Весь вечер накануне меня беспокоила бутылка “Моэта” под раковиной. Я прогнала искушение откупорить ее и выпить целиком – просто ради краткого забвения, которое это могло принести. Переждала вечер в состоянии полуиспуга и уснула тревожным сном.
Проснувшись, я хочу, чтобы можно было избежать неотвратимого: погружения в телефон, просматривания приложений и заголовков. Но устоять я не могу. Меня с неизбежностью тянет к последним новостям от “Голливуд репортер”. И там – бац, как я наполовину боялась, наполовину воображала, – я вижу ее имя.
Холли Рэндольф о своей #MeToo– истории.
Я сажусь прямо; в субботу, с утра пораньше, у меня крутит живот от прихода адреналина и тошноты.
Смотрю другие сообщения, но больше никто со мной связаться не пытался. Можно вздохнуть спокойно.
Жму ссылку на статью и пробегаю ее глазами один раз, потом – второй, помедленнее.
В интервью по поводу фильма “Ливень в Техасе”, скоро выходящего на экран, Холли Рэндольф загадочно высказалась о набирающем обороты движении #MeToo. На вопрос о том, подвергалась ли она когда-нибудь во время работы сексуальным домогательствам или приставаниям в любой форме, в видеоинтервью для “Индивайр” она ответила: “Сейчас я не буду вдаваться ни в какие подробности. В данный момент я нахожусь здесь, чтобы поговорить о своем новом фильме”.
Умница, думаю я.
Холли, неизменно профессиональная, всегда сосредоточенная на работе.
Даже под напором Рэндольф осталась тверда.
“Когда я буду готова, я, возможно решу обнародовать свою историю – в свое время. Пока же я хочу сказать следующее: да, конечно, мне приходилось с этим сталкиваться. Я думаю, что
каждой молодой актрисе в Голливуде приходилось. Это – особенность киноиндустрии”.Это повторяется на моем мониторе вынесенной цитатой, буквы выделены полужирным шрифтом и обрамлены для усиления эффекта: “Это – особенность киноиндустрии”.
“Я бы хотела еще на некоторое время оставить это моим частным делом. Так что прошу с этим считаться”.
Рэндольф не стала говорить, имеет ли кто-нибудь из мужчин, обвиняющихся сейчас в сексуальных домогательствах, отношение к тому, что произошло с ней.
На этой неделе сценарист и режиссер Зандер Шульц выступил с заявлением, в котором утверждается, что он никогда не наблюдал никакого сексуального насилия на съемочных площадках своих фильмов. Рэндольф снималась у Шульца в “Яростной” – фильме, который, как принято считать, сделал ее актрисой первого ряда.
В киноиндустрии делается все больше предположений о том, кто из виновных остается неназванным; репутация множества звезд и руководителей уже запятнана.
Значит, Холли заговорила об этом, но всей истории не рассказала. Интересно, что ее останавливает. Угроза судом? Подписка о неразглашении, которую ее заставили дать после того, как я потеряла с ней связь? Присланная таинственная бутылка “Моэта”, подразумевающая угрозу?
А может быть, она ждет, чтобы кто-нибудь еще высказался, чтобы нашелся еще хоть один человек, способный подтвердить правду, которую она скрывает?
И я понимаю, что даже теперь не очень-то знаю всего, что случилось с Холли в те несколько месяцев, что мы были друзьями и коллегами там, в залитом солнцем Лос-Анджелесе, десять лет назад.
Поэтому я, подобно всему остальному человечеству, покорно дожидаюсь, когда с ее губ слетит следующая реплика.
Когда будете готовы, Холли Рэндольф.
В воскресенье я, как примерная дочь, отправляюсь во Флашинг. Димсамы в ресторане, кругом, куда ни глянь – рыдающие младенцы и суматошные разновозрастные семьи, объедающиеся за круглыми столами. Их жизнь продолжится, не потревоженная заявлениями для прессы от знаменитостей, с которыми они никогда не встретятся.
Потом мы с родителями отбываем к ним на квартиру, где опять пьем чай и смотрим новые видео от Карен: ее дети выступают с фортепьянным концертом. Я опять уверяю родителей, что их тридцатидевятилетняя одинокая дочь в полном порядке, что им не нужно обо мне беспокоиться и нет, не нужно пытаться свести меня с сыном отцовского однокашника, который недавно разъехался со своей подружкой-блондинкой со Среднего Запада.
– У меня все отлично. Правда, – говорю я им на своем нескладном кантонском.
Думать я могу только об этой нестандартной бутылке шампанского, спрятанной под раковиной, как бомба с часовым механизмом, невидимой.
Когда я выхожу из их дома, небо темнеет, облако скрывает октябрьское солнце. Сразу к метро я не иду – решаю заглянуть в библиотеку Куинса, ноги сами ведут меня некогда привычной дорогой туда, где она высится над оживленной развилкой; мимо, как всегда, толпой валит народ.
Я жду приступа ностальгии, когда вхожу в стеклянные двери, но внутри все обновлено. В диковинку видеть ярко-белые стены, высокотехнологичные сенсорные экраны, заменившие бесхитростные карточные каталоги моей юности.