Сорок бочек
Шрифт:
Комната наполнилась тишиной и сигарным дымом. Друзья замолчали.
Пиво медленно покидало бокалы. Алекс внимательно разглядывал кончик сигары. Интересно, думал он, неужели они на самом деле не понимают, как растрачивается душа, попадая в жернова непостоянства и лжи.
Алекс вдруг с острой болью осознал, что когда-то не так давно, но уже невозможно вспомнить когда, он еще мог с искренним восхищением смотреть, как утреннее солнце появляется над морем и краски восхода летят, как птицы перед глазами, стремительным полетом своим выжимая слезы. Он помнил, что когда-то любовь, наполнявшая его сердце, подарила ему волшебную способность замечать маленькие радости простой жизни, но года, ушедшие вслед за потерянным чувством, забрали эту способность.
Любовь, подумал Тема, любил ли я когда-нибудь? Не помню.
Наверное, любил. Но что это такое, любовь? Почему Алекс так трепетно к этому относится? Скорее всего, эмоции, которые приносит любовь, дают ему возможность более тонко воспринимать мир. А как же я? Что мне дала любовь тогда, когда я знал, что любил? Какие новые выводы я сделал? Не могу вспомнить. Только парализованные мысли. Как это там было?
Я дам тебе любви земной
Кажется, мне тогда это не понравилось. Но я прекрасно помню чувство жутковатого восхищения перед неизведанным. Когда я стоял на сопке и держал обеими руками тяжелые санки, зная, что через минуту я покачусь вниз с огромной горки с трамплинами и ямами. Или, помню, в
Новосибирске в центре огромного аэропорта мама сказала мне, подожди, я сейчас вернусь. И долго не возвращалась, а мне было страшно, потому, что чемоданы были тяжелыми, и я не мог их поднять, чтобы найти маму. А потом после школы, когда я хотел поступить в университет больше всего на свете и боялся, что у меня не получится.
Как остро я тогда ощутил, что кроме зрения и слуха у меня есть еще нечто, что дает мне возможность чувствовать мир изнутри. Очень давно я не испытывал ничего подобного. Неужели, Алекс прав? Может и на самом деле, я растрачиваю душу? Нет, не может быть. Это все не так просто.
Душа, любовь, думал Пугач, слюняво это все как-то. Нет искренности. Приходится заставлять себя быть сентиментальным. Через напряжение неведомых бугристых мускулов души. Не могу избавиться от чувства неловкости, когда мы говорим об этом. А помню, стихи раньше писались, как текла вода. Без остановки и замешательства под впечатлением от любви, потерь, восторженной дружбы или осознания собственной вины. Сейчас стало проще. Отлажено находятся рифмы в нужном месте и в нужное время. Так же дежурно удачно и эстетично поется строка. Но почему не получается писать навзрыд? Почему творческий порыв уступил место привычке? Я утратил часть своей души?
Ту самую часть, что когда-то была зеркалом, отражающим мир в стихи и музыку? Нет, не правда. Это было слишком грустно. Надо с Темой поговорить по этому поводу. Он поклонник простых объяснений необъяснимым вещам.
– Предлагаю пойти спать, джентльмены.
– сказал Алекс.
– Я уже начинаю мечтать о мягкой постели и забытьи без снов.
– Да, хлопцы, - потянулся Тема.
– предлагаю сегодня не повторять ошибок предыдущих дней и уснуть в кроватях.
– У тебя хватит места для всех?
– вопросил Пугач, зевая.
– Обижаешь.
– сказал Тема.
– Пиво, значить, допивать не будем.
– констатировал Алекс. Друзья притворились, что не расслышали.
Было решено, что Алекс будет спать в кабинете, Пугач напросился ночевать в библиотеку. Тема, сами понимаете, собирался направиться в спальню, где, как он говорил, есть место только для него и, может быть, кого-то еще противоположного пола. Оставив Алекса разбираться с диваном, Тема с Пугачем двинулись на поиски библиотеки. Тема с невесть откуда взявшейся в руке керосиновой лампой двигался по темному коридору, а Пугач недоуменно всматривался в темноту, стараясь держаться в маленьком круге света, вырванном из мрака мерцающим огоньком коптящей лампы. Тема уверенно
шагал вперед, мимо медленно проплывали двустворчатые двери, фрагменты массивных колонн, причудливые арки, спирали дубовых лестниц, ведущих вверх и вниз.Пугач машинально сопоставлял масштабы квартиры со своими представлениями о стандартах архитектуры минувшего века. Что-то было не так. "Ладно, подумаю об этом завтра", сонно решил Пугач.
Алекс стоял в душе, подставив лицо под тугие струи воды и невесело размышлял о том, что минеральной воды в холодильнике нет, нет и зубной щетки, дабы вымести следы вчерашнего возлияния. Однако находил в себе силы радоваться тому, что не болит голова, и в холодильнике осталось некоторое количество пива, способное компенсировать дегидратацию организма. В ожидании своей очереди
Пугач сидел под дверью ванной комнаты, растерянно перелистывая желтые страницы фолианта, на деревянной обложке которого было выдавлено "Lexicon Cosri, Continens Colloquium sed disputationem de religione: typographus loannes Daubmannus".
Тема, к этому времени уже завершивший свой утренний туалет, гремел на кухне посудой.
Восьмая бочка.
Жадно глотая, друзья опустошали бокалы, наполненные из свежеоткрытой бочки. Очень хотелось пить, бокалы опустели почти мгновенно. Второй круг пива начинался уже в глубоких креслах, умиротворенно, с расстановкой. Тема тоскливо оглядел комнату и произнес:
– Бардак.
– Согласен.
– поддержал Пугач.
– А по-моему, нормально.
– попытался возразить Алекс, он уже сообразил, к чему идет разговор.
Через минуту было уже ясно, что продолжать пивную осаду будет возможно только при сохранении человеческого облика, а именно при наведении порядка в окружавшем друзей пространстве. Тема, как хозяин квартиры, обосновал неотъемлемое право мужчин ("мы же хлопцы!") заниматься чисткой ковров и мытьем грязной посуды. В ответ ему было обреченное мычание друзей. Пришлось принимать решение о генеральной уборке, причем Алекс с помощью нехитрых приемов софистики приплел к генеральной уборке и процедуру пополнения продуктовых запасов, и с подозрительным энтузиазмом вызвался добровольцем в поход за продуктами. Тема и Пугач позволили ему ускользнуть, и остались с перспективой многочасовой уборки, разделившись: "Ты, Пугач занимайся посудой и мусором, а я буду подметать и вытирать." На том и порешили.
Дальновидность Теминого подхода к разделению обязанностей стала с грустной полнотой очевидна Пугачу в тот момент, когда он вошел на кухню. О давности последнего наведения порядка свидетельствовали бесчисленные полиэтиленовые пакеты разнообразных форм и размеров, заполнявшие все углы. Жирные пятна, о происхождении которых можно было только догадываться, причудливым узором покрывали стены и потолок кухни. Апельсиновая кожура, шкурки бананов, обертки от конфет, давно забытый под табуретом иссохший кусок колбасы были разбросаны по полу, неопровержимо свидетельствуя о холостяцком статусе хозяина квартиры. От мойки исходил пронзительный и неаппетитный запах. В ней скопилась гора грязных кастрюль и тарелок, на дне которых под толстым слоем плесени угадывались остатки былых пиршеств. Так, подумал Пугач и с ожесточенной безысходностью принялся за работу.
Дважды, опасливо поглядывая на угрюмо сопящего Пугача, заходил
Тема, приносил новые бокалы с пивом и заискивающе улыбался.
Настроения улыбаться в ответ у Пугача не было. Закончив с посудой и странными пятнами на стенах, допив пиво, довольный собой Пугач оглядел наведенный им порядок. Он сгреб весь мусор в большой мешок, крякнув, взвалил его себе на плечи и гордо прошествовал к выходу мимо уныло подметающего пол Темы.
Вернувшись, Пугач уже менее агрессивно посмотрел на завершившего подметательные движения Тему и предложил заново наполнить пивом давно опустевшие бокалы. Тема направился на кухню за новой бочкой,