Чтение онлайн

Воздух внутри был спертым и сладковатым — знакомый коктейль из дорогих духов, дыма и пота. На полу, у дивана, бесформенным комком лежало бархатное платье. На самом диване, под одним пледом, спали Иван и незнакомая брюнетка.

Алиса замерла на пороге. Бумажный стаканчик в ее руке внезапно показался непереносимо тяжелым. Пальцы на мгновение сжались так, что хрупкий картон промялся. Затем она развернулась и бесшумно вышла.

На улице она прислонилась к прохладной кирпичной стене, глотая воздух. Сердце стучало где-то в горле — ровный, быстрый ритм, похожий на сигнал тревоги. Она закрыла глаза, выстраивая внутреннюю защиту. Это не ревность. Нет. Это была ярость. Холодная, концентрированная ярость

стратега, чей расчет оказался неверен. Она дала ему шанс, а он с легкостью вернулся в свою старую, убогую роль.

Через минуту она снова вошла в студию — на этот раз дверь распахнулась громко и решительно, с громким щелчком замка.

— Кажется, я не вовремя, — ее голос прозвучал ровно, обезличенно, как запись автоответчика.

Иван попытался что-то сказать, издал лишь хриплый звук. Его беспомощность, его похмельное смятение лишь подлили масла в огонь ее гнева. Он был жалок. И именно это бесило ее больше всего — что она, даже сейчас, могла видеть в этой развалюхе того самого талантливого парня со сцены.

— Вань, а можно кофе?.. Голова раскалывается, — прозвучал сонный, капризный голос из-под пледа. Брюнетка, проснувшись, смотрела на Алису с немым вопросом.

Эта простая фраза, этот бытовой, пошлый штрих окончательно вернул Алису в реальность. Она не просто женщина, заставшая неловкую сцену. Она — продюсер, наблюдающий полное саморазрушение своего актива. Медленно, с почти хирургической точностью, Алиса поставила стаканчик с кофе на единственный свободный угол стола.

— «Граммофон» прислал официальное предложение. Я надеюсь застать здесь рабочую атмосферу, а не продолжение вчерашнего перформанса.

Повернувшись к выходу, она добавила тише, но так, чтобы каждое слово врезалось в сознание:

— Иван. Твой кредит на один срыв исчерпан. Еще один такой «творческий вечер» — и я прекращаю работать с тобой. Навсегда.

Дверь закрылась. Алиса шла по коридору, чувствуя не пустоту, а леденящую ясность. Она достала телефон.

— Катя, перенеси все мои утренние встречи. И закажи мне кофе. Крепкий. Я буду в сквере через дорогу.

Она нашла скамейку и села, закрыв глаза. Не для того, чтобы успокоиться. Она была спокойна. Ей нужно было пересмотреть стратегию. Вычеркнуть из уравнения слабого, сломленного мальчика и снова увидеть в нем проблемный актив, с которым можно и нужно работать. Ей предстояло бороться не только с его демонами, но и с собственным разочарованием. А разочарование — это роскошь, которую она не могла себе позволить.

Ее пальцы сжали холодный пластик телефона. Теперь ей предстояло не сражаться, а дирижировать этим хаосом, не давая ему поглотить их обоих.

Катя позвонила, когда Алиса допивала второй кофе в сквере, пытаясь ритмом дыхания заглушить навязчивый стук вины и раздражения в висках. Утро было прохладным, почти колючим, и каждая клетка тела протестовала против бессонной ночи.

— Босс, только что звонил помощник Воронцова. Самый старший. — В голосе Кати не было обычной иронии, только плоская, деловая усталость. — Аркадий Петрович просит тебя зайти. «В удобное для вас время в течение часа», — цитирую дословно.

Ее голос был натянут, как струна. Фраза «в удобное для вас время» из уст Воронцова-старшего звучала зловеще — за вежливым фасадом скрывался ультиматум. Он не просил — он назначал время явки.

— Поняла, — отчеканила Алиса, заставляя голос звучать так, будто она только что нашла в расписании удобное окошко. — Передай, что буду через сорок минут. Ровно.

Ровно через сорок минут она входила в его кабинет. На этот раз ее не заставили ждать — плохой знак. Ожидание было бы инструментом давления, а немедленный прием говорил о другом:

ее статус понизили до уровня срочной, но неважной задачи.

Аркадий Петрович стоял у окна, спиной к ней. Его поза была такой же властной, но в ней угадывалась необычная скованность.

— Алиса Сергеевна, — он обернулся. Его лицо было привычной каменной маской, но в глазах — не ледяной гнев, а тяжелое, усталое раздражение. — Садитесь.

Она заняла место в огромном кресле для посетителей, готовясь к обороне.

— Ну что, — начал он без предисловий, оставаясь стоять. — Поздравляю. Ваш подопечный устроил цирк.

— Медийный резонанс превысил все ожидания, — парировала Алиса, глядя ему прямо в глаза. — Интерес к персоне Ивана вырос на триста процентов. Мы получили предложение от «Граммофона».

— Резонанс, — он произнес это слово с легким, почти незаметным отвращением. — Да. Теперь он не просто неудачник, а публичный неудачник. Вы считаете это успехом?

Он медленно прошелся к столу, его пальцы с силой уперлись в столешницу.

— Я плачу вам не за создание скандалов, Алиса Сергеевна. Я плачу за результат. А результат должен иметь форму. Быть осязаемым. Подконтрольным.

Его взгляд стал пристальным, тяжелым.

— А что я вижу? После вашего «триумфа» мой сын отправился в запой с какими-то клоунами. Это та сталь, которую вы в нем воспитываете? Способность разбиться при первом же дуновении ветра?

— Я не могу контролировать его личную жизнь двадцать четыре часа в сутки, — сохраняя бесстрастие, ответила Алиса. — Вчера на сцене мы получили то, что хотели. Искреннюю реакцию.

— Искренность, — он фыркнул, но в этом звуке слышалось не только презрение. Что-то вроде горького узнавания. — Искренность — это сырье. Самое дешевое и самое опасное. Из нее можно сделать все. Или ничего. Ваша задача — сделать из нее продукт. А не позволять ей взрываться посреди процесса.

Он, наконец, сел, откинувшись в кресле. В его позе читалась не просто власть, а усталость человека, который слишком многое тащит на себе.

— Контракт с «Граммофоном» я не разрываю. Пока. Но запомните: я терпеть не могу беспорядка. В бизнесе, в жизни, в людях. Вы продали мне идею управляемого хаоса. Так управляйте им. Или я найду того, кто сможет.

Его взгляд упал на документы на столе, давая понять, что разговор окончен.

— Не подведите меня, Алиса Сергеевна. У меня мало терпения для повторения одних и тех же ошибок.

Она вышла из кабинета, сохраняя внешнее спокойствие. Но внутри все бушевало. Почему он позволяет себе вмешиваться в её работу? Он не просто давил. Он показал ей пропасть, в которую может рухнуть весь проект. И свое глубочайшее, выстраданное неприятие любого хаоса — того самого, что бурлил в его сыне.

Теперь ее задача усложнилась. Нужно было не просто усмирить бунтаря, а встроить его стихийность в жесткие рамки, которые требовал отец. Игра велась не только за карьеру Ивана, но и против глубочайших страхов самого Аркадия Петровича.

Утро в студии напоминало поле боя после странной битвы, где никто не победил. Воздух был густым и сладковатым — смесь дорогих духов, перегара и призраков вчерашнего унижения. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь пыльное окно, выхватывали из полумрака детали вчерашнего апокалипсиса: пустые бутылки из-под дорогого виски, забытую на стуле женскую сумочку, гитарный медиатор, закатившийся под диван. Иван стоял спиной к этому хаосу, глядя на залитый солнцем двор завода. Дворничиха методично сметала окурки в совок, и это простое, обыденное действие казалось ему сейчас верхом мудрости — вот как надо относиться к последствиям своих ошибок: без пафоса, без драмы, просто убрать и жить дальше.