Смерть волкам
Шрифт:
К вечеру в вестибюле собрались все несколько сотен оборотней, которые населяли город. Выползли из своих углов даже те, кто от старости или болезни еле могли ходить. Хотя львиная доля, конечно, досталась Кривому Когтю и его «воинам», все наелись до отвала. После праздничного обеда Кривой Коготь выпрямился во весь рост на своём помосте и призвал зал к тишине. Все тут же успокоились, как будто Кривой Коготь повернул рубильник, включавший и выключавший всеобщий шум.
— Завтра — великий день, — начал он без всяких предисловий. — Завтра с этих гор спустятся триста волков, которые разорвут старый мир в клочья. Люди слишком долго были главными в этом мире. Они называют нас животными, грязными тварями, говорят, что мы недостойны жизни.
Несколько десятков оборотней ответили криками и вскинутыми кулаками. Даже со своего места Веглао видела, как ярко сверкают глаза Кривого Когтя. Он казался одержимым. Веглао не знала, все ли оборотни верят в то, что он говорит, но она точно знала, что сам он верит в это всем своим нутром.
— Мы — это сила, — сказал Кривой Коготь. — Мы — это ярость. И мы победим. Наша цель — не только Донирет. Наша цель — не только Берния. Наша цель — это весь мир!
Он почти выкрикнул последние слова, поднимая руки вверх. Зал взревел, как будто из скрюченных пальцев вожака протянулись невидимые нити, передавшие всем долю его уверенности.
«Не может быть, чтобы они все в это верили, — подумала Веглао, нервно оглядываясь по сторонам. — Вот ведь бредятина…»
— А пока, — продолжал греметь Кривой Коготь, — у нас есть время для веселья. Проводите нас в путь достойно! Пойте, веселитесь!
После этих слов, как по команде, заиграла музыка. У них, оказывается, были музыкальные инструменты — два обтянутых кожей барабана, несколько дудок из тростника и дерева, и даже одна гитара, а вскоре кто-то заиграл на гармошке. Оборотень по прозвищу Рожа (его так прозвали за то, что левая сторона его лица была изуродована, так же как и шея, зубами оборотня, после чего он не мог говорить) играл на гитаре старые песни, весёлые — «На зелёном берегу», «Дед», «Весёлая вдова», «Моя подружка», грустные — «Вернись ко мне», «Навсегда», «Дождь», «В мой старый дом», воинственные — «Дым над полями», «Убили парня моего», «Не забудем». Были и такие песни, которых Веглао раньше никогда не слышала, эти песни были сложены оборотнями из стаи. В одной из них, протяжной и печальной, перечислялись имена оборотней — соратников Когтя, убитых девятнадцать лет назад в войне с Лантадиком Нерелом, и регулярно повторялся припев: «Мы помним всех, мы помним всё, мы не забудем ничего». Эти песни и по мелодии, и по тексту были на порядок ниже других, придуманных в разное время бернийскими поэтами, известными и неизвестными, во времена правления кабрианцев, Великой Революции, Гражданских войн, в городах, деревнях, на полях сражений, в подвалах и тюрьмах — но было сразу видно, что Кривому Когтю больше нравятся те, что были придуманы про него.
Некоторые оборотни просто пили, ели и подпевали, но многие из тех, кто помоложе, вскоре принялись плясать. Танцевали они парами, не особенно изящно, но зато энергично, и при этом парни так отчаянно лапали девчонок, что смотреть на это было неприятно. Тальнар обнял Заячью Губу за талию, и они вместе медленно закружились между другими парами. Веглао невольно отметила, что Тальнар всё ещё изящен в движениях. А вот его супруга двигалась не особо красиво, и то и дело наступала кавалеру на ногу. Тальнар при этом не морщился, не шикал на неё. Всё время он смотрел на неё с усталой, ласковой, но при этом почти равнодушной улыбкой. А в её глазах светилось слепое баранье счастье. Веглао заметила, что у неё довольно кругленький живот, и её охватило какое-то странное ощущение. Она попыталась представить, как Тальнар и его жена делают это, и не смогла, так ей стало неловко. Она сердито тряхнула головой и, сжав зубы, растёрла пальцами веки, отгоняя назад слёзы, которых, как она пыталась себя убедить, вовсе не было. Слёзы появились не от ревности, а скорее от разочарования: ведь видно же, что Заячья Губа беременна, а отец её ребёнка смотрит на неё с плохо скрытым равнодушием. Нет, не в этого
Тальнара она была влюблена.Вскоре они прекратили танцевать и, выйдя с середины пещеры, сели рядом с Веглао. К её неудовольствию, Тальнар сел между ней и Заячьей Губой. Повернув к Веглао голову, Тальнар спокойно поинтересовался:
— Как мы танцевали?
— Хорошо, — отозвалась Веглао. Ей не хотелось разговаривать. Стыд перед Тальнаром мешался в ней с брезгливостью. Как это ужасно — жалеть и презирать в одно и то же время.
— По-моему, я была просто ужасна, — сказала Заячья Губа весёлым, нежным голосом, совершенно не подходившим к её словам.
— Я не смотрела только на вас, — соврала Веглао. Она думала о другом. В десяти-пятнадцати шагах от неё на возвышении сидел Кривой Коготь. Он пил что-то из большой деревянной плошки, его глаза сверкали в свете огня, а губы жирно блестели. Краем глаза она заметила, как Тальнар с улыбкой обнимает жену за плечи и целует её в щёку своими тонкими, словно иссохшими, губами. При всей своей неопытности в сердечных дулах Веглао сразу поняла, что любви в этом поцелуе меньше, чем в швырянии друг в друга посудой.
— Не стоит танцевать только со мной, — Заячья Губа пожала плечами, её лицо выражало самую искреннюю доброжелательность. — Я ведь не так уж хорошо танцую, а если ты хочешь повеселиться, то пожалуйста.
Тальнар провёл ладонью по её спутанным волосам:
— Ты не обидишься?
— Да нет, нет, — махнула ладошкой Заячья Губа. — Совсем не обижусь. Вот, можешь с Луей потанцевать, если она захочет.
— Правда? Ну, наверное, я так и сделаю. Ты умеешь танцевать, Луя? — спросил Тальнар, поворачиваясь к Веглао.
— Нет, — ответила Веглао прежде, чем это слово появилось в её мозгу. Танцевать с Тальнаром ей сейчас хотелось меньше всего.
— А мне кажется, умеешь, — Тальнар пристально взглянул ей в глаза. Голос его звучал мягко, игриво, но глаза были полны решимости и холода. — Ты так красиво двигаешься. Может, ты когда-нибудь училась танцам?
— Да, — задумчиво протянула Веглао, решив принять его игру. — Много лет назад. Я уже всё забыла.
— Не страшно. Я помогу тебе вспомнить. Я ведь и сам когда-то учился, и вполне неплохо.
Он поднялся на ноги и подал Веглао руку. Девушка подняла голову, встретилась с непривычно твёрдым взглядом Тальнара и положила свою ладонь на его руку.
Вместе они вышли в центр вестибюля. Тальнар повернулся к ней и положил другую руку ей на талию, привлекая к себе. Оборотни плясали вокруг, меняя партнёров, в их громком смехе, отдающемся от сводов зала, слышался ужас — хотя, возможно, Веглао это только казалось. Она положила ладонь на плечо Тальнару, и они начали танцевать.
Он выбрал самый простой из всех танцев, которым когда-то учил её и других девочек деревни Хорсин — вальс. Веглао даже показалось, что она слышит звуки разбитой гармони мельника Отера, каким-то образом перенесшегося сюда сквозь время и расстояние.
— Ты хорошо танцуешь, — тихо сказал ей Тальнар, когда они начали быстро кружиться в туре вальса по широкому невидимому обручу. Вёл в танце он, и Веглао оставалось только удивляться, что он до сих пор не наткнулся на пляшущих оборотней, хохочущих, матерящихся и лапающих девчонок, которые не сказать чтоб были так уж против этого.
— Я не тренировалась четыре года, Тальнар, — тихо отозвалась Веглао. Молодой человек отстранился от неё, и она совершила быстрый пируэт под его рукой.
— Всё равно ты танцуешь лучше, чем кто-либо здесь, — сказал Тальнар, снова разворачивая её к себе и обхватывая за талию. — Потому что тебя учил я, а меня учил Иврен, лучший танцор Станситри. Погляди, как на тебя смотрит Кривой Коготь.
В повороте Веглао покосилась на Кривого Когтя. Тот действительно смотрел на неё, смотрел очень внимательно, не сводя с неё своих удлинённых глаз. Ещё один поворот, и перед её глазами не Кривой Коготь, а усталое, преждевременно постаревшее лицо Тальнара.