Скованная льдом
Шрифт:
Отвлеклась от своих разбегающихся мыслей и поразилась тому, что все те прекрасные ледяные фигуры, что я наблюдала в прошлое пребывание в тереме, будто оплавились. Четкие линии поплыли, а морозные рисунки, которыми хвастали стены, превратились в непонятную мазню.
Кажется, место жительство нам надо менять. И очень скоро. Потому что сквозь такие же мутные, как в комнате, стекла, нещадно жарило солнце, оплавляя на глазах все, чего касалось.
Кухня встретила нас ароматными запахами и сухим теплом, кажется, Прасковья даже не догадывалась, что ее ожидает. Скатерть мурчала какую-то незнакомую песенку, а на столе само собой замешивалось тесто.
—
— А теперь поясни мне, — спокойно спросил застывший в проходе Макар, от чего я невольно вздрогнула и заерзала в его объятиях, — какого лешего все, кроме меня, знают о пророчестве? И какую хозяйку ты ждешь?
Скатерть замолчала, по поверхности ее пошла рябь, а тесто опало некрасивыми волнами.
— Хозяин, — пробормотала она сдавленно, — ты пришлую воровку снова принес…
Кожи тут же коснулось морозное дыхание, а в кухонной комнате будто потемнело. Я сжала кафтан Макара пальцами и прижалась к нему теснее. Правда, в чужих руках это оказалось проблематично, потому что я чуть не соскользнула на пол. Зато Макар перестал убивать взглядом притихшую скатерть и аккуратно поставил меня на ноги.
— И ты считаешь, — спросил он обманчиво спокойно, — что я позволю тебе оскорблять ту, кому я отдал свое сердце?
Я забыла как дышать. Да, я отлично помнила его признание, но тогда оно показалось просто переизбытком чувств. Сейчас же мое сердце колотилось, как бешеное, а мне сильно захотелось прижаться к моему мужчине, обнять его, растаять в нем. Но я не сдвинулась с места, потому что ноги еще слабы оказались, да правду услышать хотелось сильнее, чем потонуть в чувствах.
— Но она ведь пошла в твое хранилище, хозяин, — стала оправдываться Прасковья, ее края вновь затрепетали, а я различила вокруг скатерти неяркий светло-коричневый цвет.
Он будто оплетал кухарку со всех сторон, проходил сквозь нее, неужели, я вижу теперь суть сотворенных духов? Но обдумывать все то, что стало теперь доступно, я не стала, оперлась спиной о стену, чтобы комната не кружилась так сильно перед глазами и не грозилась уронить меня на пол, и хмуро уставилась на Прасковью. Осознание того, что кухарка отчасти права, горькой настойкой пробежалось внутри живота, вызывая вполне реальную тошноту. Даже голод пропал.
Я бросила мимолетный взгляд на Макара, он стоял хмурый, как грозовая туча, челюсти сжаты, на скулах заметно пульсируют жилки. Но мужчина продолжал молчать, бесстрастно взирая на скатерть.
— Мне Фока сказал потом, — проблеяла Прасковья, тараторя еще быстрее, пока Макар сохранял молчание, — он видел, как девка выбежала оттуда в шубе хозяйки, да скрылась в тайном ходе. Скорее всего под шубой и каменья утащила, драгоценные.
Волна негодования захлестнула меня. Как она может лгать так открыто и убедительно, ведь я ничего, кроме шубы и не брала. Да и ту хотела вернуть, только не вышло сохранить.
— Значит, Фока действовал с тобой заодно? — от слов Макара, прокатившихся по небольшому помещению набатом, мое тело предательски вздрогнуло.
Повисло тягостное молчание. Прасковья, видимо, не могла придумать, что соврать в очередной раз, а Макар терпеливо ждал ответа. Не дождался, дернул щекой, и сообщил:
— Оба понесете наказание. Но лучше расскажи мне, почему ты думала, что Морена вернется?
— Как почему? —
голос кухарки дрожал от страха, но она яростно затрепетала краями ткани, — ведь она создана для тебя, — но тут же осеклась под тяжелым взглядом мужчины, — она приходила. За пару дней до этой дев… твоего последнего дара. Просила, чтоб я не говорила тебе ничего, да сделала так, чтобы любая девка, которую люди тебе пошлют, оказалась на улице по собственной воле. Чтоб ты понял, что нужен только ей, Морене.— Ты уверена, что правильно поняла ее? — процедил сквозь зубы Макар, да сжал кулаки так, что пальцы побелели. — Она ненавидит меня всем существом. Или ты забыла, какие скандалы она закатывала?
— Ей было больно, — пролепетала скатерть, — она не видела твоих чувств, горечь съедала ее заживо! Ты ведь и при ней дарами не брезговал, а она терпела, ждала, что ты ее заметишь.
— Ты в своем уме, Прасковья? — взбеленился Макар, делая шаг к притихшей мигом скатерти, — она с самого своего создания винила меня в том, что у нее не было выбора, что я лишил ее счастья и любви. И ты прекрасно знала, как обстоят дела, не пытайся врать больше, чем можешь вынести.
Края скатерти повисли, а по кухне прокатился полный горечи и безысходности вздох. Тот свет, что окутывал Прасковью потускнел еще больше, приобретая оттенок осенней грязи.
— Ведь она меня создала, — безжизненный голос скатерти сжал мое сердце будто тисками, а на глаза навернулись слезы, так жалко духа мне стало, — и мне все свои горести рассказывала. Потому что больше некому было. А Фока мне не помогал, нечего его наказывать. Он просто болтать любит. Ты к Никодиму присмотрись, хозяин, ему я меньше Фоки верю.
— Присмотрюсь, — хмыкнул Макар, помогая мне присесть на стул, потому что ноги мои подкосились от слабости, а в животе снова заурчало, — не сомневайся. Только не о других духах мы разговор ведем, лиходейка, а о тебе и Морене. Рассказывай, что с пророчеством, и что двигало моей бывшей женой, когда она дары мои убивала, — Макар замолчал, а скатерть будто сжалась вся под его взором, только сбежать не могла.
— И почему она это делала, — добавил мужчина тихо, но с такой злостью, что я чуть со стула не съехала. Вот она, истинная сила Черного бога, он одним взглядом заморозить может, даже магию призывать не надо.
— Я расскажу, — прошептала Прасковья, — все расскажу, терять-то мне нечего. Только хозяйка моя бедная пострадать может от рассказов моих.
— Уже не может, — бросил Макар, усаживаясь рядом со мной, — ее мертвые наказали за то, что не исполняла своих обязанностей.
Я похолодела. А вдруг и меня утащат? Ведь теперь мне надо следить за подземным царством. Правда, пока я очень слабо представляла, как это делается, мне еще многому надо научиться.
— Как?! — сиплый вопль скатерти заставил меня вздрогнуть, а душераздирающие стенания следом за ним — сжаться на стуле, чтобы не переживать о той, которая меня так сильно ненавидела.
— Вот так, — отмахнулся Макар и тише добавил, правда от слов по телу прошла дрожь, — потом истерить будешь, рассказывай.
Прасковья резко прекратила рыдать и, выдохнув, начала свой рассказ:
— Как прикажешь, хозяин, — получилось хрипло, но скатерть прокашлялась и продолжила, — не так все у вас началось. Ох, не так. Но, что ж, содеянного назад не поворотишь. Морена, как только Светозар ее создал, пыталась твое внимание привлечь, заинтересовать, а ты в своих думах всегда ходил, о людях печалился.