Сизополь
Шрифт:
– Это тесты, их надо срочно заполнить.
– Если нарисую несуществующее животное, поможет точнее определить вектор психического развития?
Я старался успокоиться, разрядить обстановку и не поддаться гневу. Он накатывал волной, грозился перевернуть лодку самообладания и усугубить ситуацию.
– Глубокая трансформация в вашем случае всё равно невозможна, да я таким и не занимаюсь, – отрезал аналитик. – Результаты будут готовы через неделю, надо с шаблоном сверить.
Он резко поднял грузную тушку, почесал под лопаткой и забарабанил в дверь. Напоследок психолог снова не сдержался:
– Да это пиздец! Это полнейший пиздец!
Когда дверь захлопнулась я испытал облегчение.
Так прошла
В последующее время я видел десятки людей, также как и я впервые арестованных, которых минул карантин и томные намеки на Мордовию. Оказалось, то были элементы давления в расчете что, похлебав баланды наедине с собою, изнеженный депутат быстро станет покладистым и настрочит признание.
А баланда была что надо. Ровно в 18:00 открывалось оконце с откидной крышкой и баландер с видом утомлённого гарсона просовывал железную миску. Любимые мною мраморные стейки из говядины зернового откорма, паста с жирными соусами и свежевыжатый томатный сок с сельдереем сменили перловка, по-тюремному называемая «болтами», бикус – месиво из вареной картошки с капустой и жареная селедка. Шеф-повар оказался большим концептуалом – овощи попадались с кожурой, а рыба была плохо почищена для придания более тонкого вкуса блюдам.
Чтобы не свихнуться я ходил из угла в угол, стараясь отмерять одинаковую длину шагов.
«Век и Век и Лев Камбек, Лев Камбек и Век и Век. Достоевский сидел, и нам велел. Чернышевский сидел и бикус ел. Муравьев-Апостол и…» – пытался найти рифму и не находя, поворачивал в другую сторону. Апостола-то, кажись, повесили.
«С упорством Кроноса, отечество продолжает пожирать своих лучших детей!» – так, пожалуй, напишу в автобиографии. Пафосно, высокопарно, лучшего, сука, негра найму, литературного!
Интересно, сколько стоит? Трубецкая в Иркутск на перекладных жопу морозила, а эта в суд не приехала… Меньше всего нужны мне твои Камбеки, я гнал мысли о семье, опасаясь, что ужас их положения в разы тяжелее моего и стоит мне осознать его объем в полной мере, вернуться в состояние прежней концентрации будет непросто.
Промелькнула неделя. Было страшно и весело, потом снова страшно, неуютно, тоскливо и горько, но доброе расположение духа возвращалось. «В одиночке ж сижу, прости Господи, про такое только в романах пишут, редко кому так везёт, это ж надо как закружило, ну, посмотрим куда вывезет!»
Наедине с собой я провёл две похожие друг на друга недели. Много спал, отсыпаясь за бессонные ночи на воле, которые частенько проходили в алкогольном угаре и празднословии. Размышлял, закинув руки за голову, представляя, что загораю в шезлонге и смотрел в заляпанное окно. Психолог по результатам теста зачислил в интроверты и заключил, что я неплохо провожу время.
Гештальт-терапевт посоветовал начальству бить в ядро личности и играть на контрастах – меня перевели в камеру на четырнадцать персон. Тут я узнал, что камерой её называют только тюремщики, зэки употребляют слово «хата». Эффект, надо сказать, получился ошеломляющим. В последствии я испытывал тотальную нужду в уединении, но сейчас был безумно рад его окончанию.
Хохот, крики, улыбки, маты одномоментно ворвались в мою психику, истосковавшуюся по всему живому. Возникло ощущение, что из темноты и гнилости одиночества я выпрыгнул в поток сияющего света, в центр циклона, в котором кто-то, не познаваемый для нас, замутил большой взрыв. Увидев
множество человеческих лиц, я почувствовал себя почти на свободе. Дикая радость захлестнула и рвалась наружу, готовая расцеловать незнакомые небритые морды. Самым удивительным было то, что они приветливо мне улыбались и скалились беззубыми ртами из разных углов хаты как бесенята в остывающей бане.Всего два дня провёл я в этом комфортабельном помещении, предаваясь воспоминаниям о весёлых деньках на воле – жизни красивой, кипучей и бурной, наполненной политической борьбой, бесконечными поездками по разным уголкам Европы и сумасшедшим сексом.
По телевизору транслировали матч Лиги Европы «Наполи» – «Динамо». Он проходил на стадионе «Сан Паоло». Мой рассказ сокамерникам, что не далее, как полгода назад мы с трибуны наблюдали Серию А с участием «Наполи» вызвал вздохи недоверия и зависти. Глядя на стены, покрытые липким конденсатом, я почти физически ощущал сырость катакомб Неаполя, где совсем недавно ворчал на жену. Она затащила меня в этот затхлый мрак вместо кабачка на узенькой солнечной улочке, в котором к ристретто подавали дивный лимончелло. А запланированное путешествие в Бремерхафен, там она присмотрела маяк, обещая непередаваемые ощущения от ночёвки в Северном море, где кроме нас никого не будет, даже смотрителя? Воспоминания о прошлом и почти случившимся будущем были так близки, только протяни руку, и навязчиво преследовали, соблазняя хрупкостью эфемерного счастья. Жизнь повернула в другую сторону. Неожиданно, но игнорировать сей факт и дальше не представлялось возможным.
Глава 2. Следствие
Следствие за депутата взялось основательно, со рвением первокурсника, поступившего на юрфак последним в списке. Одно за другим возбуждались новые уголовные дела. Часть из них были объединены и в итоге получилось семь. С ними я дошел до самого судного дня.
«Семь уголовных дел, Савкин, честное слово, я от тебя в шоке! – писала жена, – Ты такой страшный человек оказывается, а зачем рубашки сам себе гладил? И кофемашину мыл? Нормальным прикидывался, да? С твоими пороками должен был семью посильнее абьюзить, не находишь? А то знать не знала с кем живу. Теперь выясняется, мужик-то рядом был… мощный. Квартиру продаю – три обыска, чекистский запашок уже не выветрить. Пришли доверенность, что на всё согласен»
Единственным средством общения оказались небольшие записки. Адвокат, с нашкодившим видом озираясь по сторонам, умудрялся передать их вместе с бумагами по делу. Полная тишина, написать что-то в ответ, подбодрить, поддержать или просто сказать ласковое слово возможности не выпадало. Я просил отзвониться жене, успокоить, что всё отлично и скоро выпустят. В тот момент верил, что так и сложится, по-другому просто не может быть. Не со мной.
Вся новая информация поступала в хату через кормушку – откидывающееся оконце. Её основное предназначение – пропускать еду для заключенных, но я невольно то и дело поглядывал в сторону двери, ожидая, что однажды принесут большое, настоящее письмо.
– Сегодня у нас паэлья с морепродуктами! – подлетая к кормушке и подхватывая тарелку с баландой, радостно взвизгивал Геннадий Владимирович, как мне шепнули – криминальный авторитет из Москвы, – Командор, лимончика принеси, пор фавор!
Я днями лежал на шконке. Занимался какими-то незначительными делами или вёл непринуждённые беседы с сокамерниками про объем бюста Марайи Керри, недоступность Буфо Альвариус в наших северных широтах и этимологию русского бранного слова куёлда. Хлебал баланду, воображая анонсированную Геннадием Владимировичем норвежскую уху и думал. Думал о том, что скажу, когда увижу её, а это случится рано поздно. Избавиться от мысли, что всех подставил было непросто, но если перед собой можно оправдаться, то что сказать ей совершенно неясно. Как ни изощряйся в формулировках, придётся вытерпеть упрёк карих глаз, прозрачных, как спитый чай и презрительных, как священная гора Кайлас.