Сизополь
Шрифт:
«Жизнь, жертва… Что вы знаете о жизни и о жертве? Если вас выселили из особняка – это жизнь? Если у вас реквизировали поддельную китайскую вазу – это жертва?» – спрашивал Остап у Кисы Воробьянинова. А я спрашивал себя – в чём радость настоящего мгновения? И осматриваясь по сторонам раз за разом находил какую-нибудь благодать.
Удивительно, но дивная, искрящаяся радость даже в таком мрачном месте таилась повсюду. В том как смешно продольный просовывал веснушчатый нос в кормушку и кричал:
– Жрачку разбираемс! – а сидельцы наперегонки вскакивали с коек и бросались к двери. В пронзительно-грустной мелодии, что насвистывал парень с сильным
Безумие на первый взгляд, сентиментальность и романтика на второй, но это – единственная возможность улизнуть от страдания, от брошенности, что разъедает душу как ржавчина старую лейку, забытую на даче.
В печали утопают все тюремные камеры, в её вязкой трясине время от времени захлёбывается каждый арестант. Усугубляет и без того гнетущие проблемы избегающее поведение сидельцев. Оптимисты суетятся и не могут смириться с безнадёжностью положения. Реалисты всё время рыщут в сытом прошлом в поисках хорошего человека, в чьё бытие можно вцепиться. Пессимисты отчаянно соревнуются друг с другом в пророчествах безрадостного грядущего, чем окончательно портят всем настроение.
Наблюдая за сотоварищами, запустившими хворь бессилия до хронической стадии, я раздражался и ужасался их сонливой воле, стараясь не подкармливать закваску отчаяния саможалостью. Мне нужен был импульс, и я искал его повсюду – азартный огонёк, пинок, чтобы продолжать жить. А жить хотелось хорошо.
Незаметно промелькнула неделя. Мужики день за днём рассказывали друг другу истории из жизни – про друзей-кидал и тёрки с налоговой, инвестиции в сауны Симферополя и нервных дамочек, что не давали видеться с детьми, марафет и ошибки политического курса Ельцина. Не успел я утомиться многими знаниями, как открылась кормушка и продольный прокашлявшись крикнул:
– Савкин, подойди!
– Слушаю.
– Сейчас идёшь к адвокату, после по-быстрому собираешься, и в одиночку.
Меня отвели в маленький кабинетик, где сидел адвокат. На лице защитника застыло выражение душераздирающее, казалось, он безутешно скорбит по любимой бабушке. Полные сочувствия глаза забегали, шея испуганно втянулась в плечи, но увидев, что я улыбаюсь Лёня просиял и понял, что оправдываться за свои компетенции не придётся.
Начал он с того, что как бы невзначай среди кипы бумаг показал записку знакомым почерком. Мы быстренько подписали нужные документы, заверили отказ от свидетельствования против себя, перекинулись несколькими фразами и я, прихватив стопку макулатуры отбыл обратно в камеру.
Забившись в уголок шконки, трясущимися руками развернул грубо выдранный листок из тетради в клетку с лохмотьями вместо края. «Интересно, это она исходя ненавистью так раскромсала тетрадь или Леонид не стал церемонится?»
«Все приличные люди, – писала жена, – рано или поздно умирают в Швейцарии, даже Джеймс Хедли Чейз. А у нас теперь шанса на стильный склепик в живописном месте под Асконой нет. И этого, Савкин, я тебе не забуду!»
Я перечитал несколько раз, внизу стоял постскриптум:
«Хотя Немцов ещё почище учудил, спасибо хоть на этом:(»
Радостно усмехнувшись, я чуть не пустил слезу от подступающей нежности.
«У тебя милая, может быть, и нет шанса, а меня со счетов не списывай. Ещё выбирать будем, где закопаться – под Монтрё
или в предгорьях Санкт-Морица!»Одиночной камерой оказалось крохотное помещение, больше походившее на самодельную конуру для тойтерьера. В одну сторону можно сделать не более четырех шагов, но зато встав на прикрученную к полу скамейку, получилось выглянуть в окно. Пейзаж открывался грустный – кусочек заднего двора СИЗО, с замызганными стенами и немного грязного мартовского снега. «Как мы, Александр Николаевич здесь оказались? Ну как?» – я спрыгнул и сделал несколько глубоких вздохов, втягивая живот. «Ничего, ничего…» Застоявшийся спёртый воздух благоухал ароматами варёной гречки и тушёной капусты одновременно. К горлу то и дело подступал комок, но я напрягал все мышцы одновременно, выжидал и выталкивал на выдохе желание пожалеть себя и поплакать над тяжёлой долей в ступни, представляя, что оно исчезает под бетонным полом.
Вспоминались слова российского заключенного XIX века Александра Герцена о том, что к тюрьме человек приучается скоро, если имеет сколько-нибудь внутреннего содержания – к тишине и совершенной воле в клетке привыкаешь быстро.
Хотелось тянуться к великим каторжникам, но это оказалось непросто. Внутреннее содержание то ли отсутствовало напрочь, то ли расположилось в таких глубинах духа, что адаптации не способствовало. Удушающее безмолвие действовало на меня откровенно плохо. То и дело возникала мысль, что тёзка мой высокопарно прилгнул для красного словца.
– Почему я один сижу, как узник замка Иф? – спросил я начальника оперчасти. Высокий усатый дядька с фиолетовыми мочками и лопнувшими сосудами на мясистом носу, не знающего удержу в удовольствиях зашёл навестить депутата.
– Так положено. Кто впервые – до десяти дней помещается в карантин. Один придурок наверху диссертацию защитил, а мы выполняем, – дружелюбно пробасил он. – Тебя всерьез разрабатывают. Лучше им не перечь, а то уедешь в круиз по зонам Мордовии… Психолога пришлём, он у нас специалист, гештальт-терапевт, поговоришь с ним, расскажешь, посоветуешься.
Психологом оказался жирный тип с отёчным лицом. С него так и хотелось снять ментовскую форму переодеть в костюм хот-дога и умыть хозяйственным мылом, чтоб унять чрезмерный блеск продуктов жизнедеятельности сальных желёз на щеках. Он занял собой всё оставшееся пространство, сделалось трудно дышать.
– Тебе пиздец! – сказал он вместо приветствия.
Врачеватель человеческих душ шумно вбирал дефицитный кислород, торс ритмично вздымался и между пуговицами становились видны чёрные волосы на груди. Брюки собрались складками на его толстых ляжках и грозились разойтись по швам.
– Здравствуйте, может представитесь?
– Какие у тебя статьи? Кто тебя разрабатывает? Тебе полный пиздец! Ты только не вешайся!
Он плюхнулся на скамью и вытер испарину на покатом лбу с необычной вертикальной морщиной с левой стороны.
– Даже и не думал… – торопливо ответил я, опасаясь, что он перейдёт к методам телесно-ориентированной терапии.
– Я б на твоем месте подумал!
Консультант выглядел отталкивающе. Детский опыт, полученный на разных стадиях развития требовал начистить ему рожу и проработать травму ареста. Мышечные зажимы, на которые постоянно сетовала моя массажистка ели сдерживали рвавшиеся наружу эмоции. Ещё секунда и я бы зарычал и затопал ногами от начавшейся клаустрофобии, но хот-дог сунул в лицо несколько листков, со словами: