Чтение онлайн

— Неплохая мысль, — сказал я. — Приступайте.

И двинулся прочь с этого кладбища плавсредств, без особых церемоний раздвинув плечом честную компанию. На миг меня с головой покрыло густым пиво-водочным выхлопом. «А чего так невежливо?» — прилетело мне в спину.

— Может быть, я чем-нибудь... — в растерянности проронила женщина по имени Анна.

— Не поможете, — оборвал я злобно.

Настроение и впрямь было не из лучших. Я уже сожалел, что вообще затеял эту авантюру с поездкой в Силурск.

Верно подмечено: горький опыт никогда и ничему не учил. Если припомнить, последний раз я попадал в мрачную безнадегу не так давно. Арктическая пустыня Таймыра, оглохшая и ослепшая от постоянных минус пятидесяти с ветром. Расплющенная о вечную мерзлоту жестяная коробка, что еще недавно была судовым вертолетом Ка-32С. Три мертвых летчика в кабине экипажа, пять пассажиров в салоне — тоже, разумеется, мертвых. И один живой, практически невредимый, если пренебречь рассеченным о какое-то металлическое

ребро лбом (кровь, кстати, сразу же замерзла). Ну, и холод... беспощадный космический холод... холод без компромиссов, холод без тайм-аутов и перерывов на обед и сон... холод, от которого негде скрыться, нельзя договориться или объявить перемирие. Холод у себя дома, в своем собственном, отдельном мире, полновластный хозяин и самодур. Если бы я не двинулся справлять нужду на высоте трех тысяч метров, а остался в салоне и держал всех в поле зрения, живых было бы намного больше. (Надолго ли? Так я хотя бы оказался избавлен от тягостных сцен чужого умирания...) Если бы я совладал с любознательностью — а любознательность еще не так давно оставалась моим главным и, пожалуй, последним неизжитым пороком! — и не пустился бы в эту несуразную и абсолютно никчемную экскурсию на полюс холода, вообще ничего бы не произошло. То есть, конечно, вертолет все равно бы потерял управление и разбился, но уж как-нибудь без меня... Оптимизма и веры в скорое избавление хватило ровно на сутки, пока догорало вытекшее из баков топливо. Потом погасло все, что могло гореть и давать тепло. Потом подогрев в комбинезонах, которые я использовал все, по очереди и одновременно, изнемог и скис. Потом начался ад. Ни одно из моих умений не годилось для спасения. Мое бытовое всемогущество разбилось о безразличие стихии. А когда слезы начали замерзать на ресницах, я забыл о том, что у меня вообще есть какие-то умения... Я давно ненавидел жару. Теперь возненавидел и холод. Кажется, в этом мире не осталось ничего, к чему я не питал бы искренней ненависти... Верно подмечено: к холоду нельзя привыкнуть. Пример чукчей, эскимосов и прочих арктических монголоидов не убеждает: их слишком мало, чтобы повлиять на статистическую картину. Вот и я был не готов к холоду, в особенности к холоду тотальному и безупречному. Очень скоро умерли все эмоции, и сохранились единственно лишь какие-то простые, короткие мысли, не мысли даже, а желания, на уровне конкретных образов. Тепло. Хотя бы немного тепла. За любую цену. Согреться и умереть в тепле. Но главная беда заключалась в том, что я даже умереть как следует не мог, потому что не позволяло Веление. За тонкой металлической стенкой уныло и неумолчно, на одной и той же ноте фа-диез выл ветер. Так мог бы завывать ветер на Луне, будь там атмосфера и перепады давления. Снаружи и впрямь был вполне себе внеземной пейзаж — из тяжелого, тысячелетнего снега там и тут торчали кривые каменные клыки. Ветер я тоже возненавидел с той поры. И снег. И Луну... Идти было некуда — «назад пятьсот, пятьсот вперед» [63] да и сколько шагов я проделал бы, пока мышцы не начали бы ломаться, словно стекло?! Я забился в угол салона, под ворох промороженного тряпья, и тихонько подвывал от боли и тоски. Я превратился в запуганное животное. Нет, еще гаже: в большую амебу, которую заморозили в криогенной установке... а она не умерла. Я даже не был сам себе отвратителен, как случалось в минуты бессилия — отвращение как высшая эмоция не свойственно амебам... А потом меня спасли. Вернее, эвакуировали вместе с остальными телами. Никому и в голову не могло прийти, что в этой скрюченной ледышке теплится жизнь. И только в морге на станции Голиково, когда в коре головного мозга возобновились сколько-нибудь связные мыслительные процессы, а конечности оттаяли достаточно, чтобы сокращаться, мне удалось жестами довести до патологоанатомов, что я еще не готов к вскрытию...

Согласен, теперешняя ситуация не выглядела настолько тупиковой. Если бы не дефицит времени — для человечества в целом, для Мефодия в частности... да и для меня. Не ждал, что так скоро и демонстративно обозначит себя конечность моего бесконечного с точки зрения людей существования.

За сараем также не обнаружилось ничего примечательного, кроме высокого забора из крашенных в зеленый цвет досок, местами выломанных. Из праздного любопытства я заглянул одним глазком в ближайший пролом.

...Если жить среди людей достаточно долго, можно повидать очень многое — да практически все, что способна породить самая извращенная фантазия. И тем не менее остаются вещи, к которым трудно привыкнуть...

Должно быть, мое потрясение не стало тайной для посторонних глаз. Потому что эта зануда в женском обличье, которая таскалась за мной как привязанная, нет — как утенок за доктором Лоренцом [64] , тотчас же участливо спросила:

— Что с вами? Увидели что-то интересное?

— Ничего там нет интересного, — сказал я, возможно — с избыточной поспешностью. — Чистое поле. Сухая трава.

— Можно мне глянуть?

Вот только истерики либо обмороков мне здесь недоставало.

— Займитесь лучше поисками чего-нибудь водоплавающего, — сказал я раздраженно. — Не век же нам тут куковать.

Это подействовало. В конце концов, я впервые вербализовал некую целесообразность ее присутствия в моем жизненном пространстве. Она даже осветилась лицом. И с большим рвением убежала на берег, к мосткам... Хотелось надеяться, там ее не подстерегал какой-нибудь неприятный сюрприз вроде того, что выпал на мою долю.

Я приладил доску на место пролома и огляделся.

Преферансисты по-прежнему топтались на пороге сарая, о чем-то негромко переговариваясь и передавая из рук в руки одну на всех дешевую папиросу. Табак давно уже был в большом дефиците, следуя в списке исчезающих товаров где-то сразу за водкой. Впрочем, водка у них, помнится, тоже имелась. И, в рассуждении все же успеть добраться до Мефодия и его кухни, был у меня серьезный интерес к тому, где они ею разжились в поездку, и... «что у вас, ребята, в рюкзаках?» [65] ... не осталось ли у них еще.

Хрен Иванович куда-то делся, зато объявились еще двое из числа пассажиров — юнцы в мешковатых одеждах, больше смахивавших на серо-черные лохмотья. Только внимательно приглядевшись, можно было определить, что они разнополые. Причем отрок был густо лохмат, нечесан и приукрашен невнятной растительностью на щеках и подбородке, что делало его схожим с молодым павианом, отроковица же была обрита практически наголо.

И никто не мог поручиться, что вскорости сюда не подтянутся и остальные. Если я не уберусь отсюда в ближайший час, то мне грозит во всем своем безобразии перспектива оказаться во главе отряда, состоящего из разношерстного человеческого балласта.

Ты куда, Моисей,

От жены, от детей? [66]

Там, за забором... что все это могло обозначать?

Например, вовсе ничего. Агонизируя, власть совершала бессмысленные, а порой и безумные поступки. Например, закрывала психиатрические лечебницы, а пациентов отправляла по домам или вовсе на улицу. В том числе параноиков с маниями всех цветов радуги и серийных убийц с диагностированными психическими отклонениями — те, что без отклонений, содержались в обычных тюрьмах, а тюрьмы, кажется, распустить не успели. Или все же успели?.. Нет такой глупости, на которую не пошла бы власть, чтобы продлить свои дни и часы, и чем вздорнее глупость, тем больше шансов на ее воплощение... И что бы тогда прирожденным душегубам вдруг не объединиться? Пролетарии же объединялись... Порезвиться, погулять напоследок дружной стаей. А что? Вполне в контексте событий.

Или взять тех же Драконов Иисуса, с их рунами на спинах жертв. Допустить, что ими да Саранчой Апокалипсиса весь набор подвинутых на религии криминальных сообществ не исчерпывается. И даже наверняка не исчерпывается. И ритуалы могут быть куда изощреннее и кровавее.

Но почему тогда мне все сильнее кажется, что в эту чудовищную инсталляцию вложен некий извращенный смысл. А то и послание... но кому? Неужели мне? И для чего — мне?!

Тот, кто желал на меня посмотреть и посмотрел уже, мог иметь и другие, более затейливые желания.

В таком случае, сейчас — после того, как я прочел его послание, ничего, впрочем, не поняв, и застрял посреди этого бардака в полной растерянности, — с его стороны было бы вполне уместно каким-то образом предъявить мне себя еще раз. Подать знак.

И, если мы с ним затеяли некую игру, самое время было огласить правила.

— Катер, — слегка запыхавшись, объявила Анна.

— Что? — не сразу понял я, с трудом оторвавшись от своих спекуляций.

— Я нашла катер.

— Какой еще катер... откуда... — пробормотал я и оборвал себя на полуслове. — Идемте, только не нужно об этом кричать.

— Я не кричу, — возразила Анна. — Но там хватит места на всех.

— Нам не нужны все, — сказал я.

— Ах да... вы же мизантроп.

Кое-кто надеялся увидеть знак. Так вот, он получил что хотел.

Катер действительно был.

Когда я еще только шел на лодочную станцию, берег реки прекрасно просматривался на две версты вперед. Не было там никакого катера, я готов был головой поклясться. И ничего похожего на катер, либо даже на притопленную лодку — на тот случай, если юная дама с трудом отличает одно от другого. Не было даже бревен, из которых при известном усилии можно было бы соорудить плот. Ничегошеньки.