Серафина
Шрифт:
Я стиснула зубы в ожидании удара. Саарантраи отступили и без единого слова сели обратно за стол.
— Ну? — не выдержал Гантард. Весь зал затаил дыхание.
Вот сейчас. Я вознесла короткую молитву.
Заговорила самка:
— Ваш концертмейстер не дракон.
Гантард захлопал в ладоши, будто горстка гравия покатилась по склону горы, и мало-помалу к нему начали присоединяться остальные, пока я не оказалась погребена под лавиной аплодисментов.
Я изумленно воззрилась на саарантраи. Не могли они пропустить запах дракона, просто не могли. Может, решили, что
— Постыдились бы вы все верить сплетням! — воскликнул Гантард. — Серафина всегда была честной, справедливой и доброй, верным другом и прекрасным музыкантом…
Самец моргнул, медленно, словно лягушка, проглотившая свой ужин; самка подняла руку к небу в незаметном, но недвусмысленном жесте. Мои сомнения рассеялись: они меня учуяли. И солгали. Возможно, надеялись, что я и вправду окажусь драконом под прикрытием — просто назло Гантарду и всем, кто согласно кивал, пока он перечислял все благородные и прекрасные недраконовские свойства, которыми я обладала.
Никогда еще разрыв между нашими народами не обозначался столь ясно. Саарантраи и пальцем не пошевелили бы ради людей в этом зале; быть может, они и самого Имланна не выдали. Сколько из них приняли бы его сторону, если бы выбор лежал между гореддскими предрассудками и нарушением закона? Гантард все хлопал меня по спине и восхвалял мои человеческие достоинства. Я отвернулась и ушла из зала без завтрака. Мне подумалось, что он, наверное, не заметил моего ухода и так и продолжал хлопать по спине пустоту.
— Я хочу, чтобы ты завтра взяла выходной. Посмотри Золотые представления, навести семью, сходи выпей, что угодно. С генеральной репетицией я справлюсь, — сказал Виридиус в своем кабинете после репетиции с хором. Он диктовал мне свое сочинение; это внезапное замечание удивило меня настолько, что я неловко зацепила пером неровный участок пергамента, посадив огромную кляксу.
— Я что-то сделала не так? — спросила я, промокая ее тряпкой.
Он откинулся на бархатную подушку и выглянул в окно на затянутое тучами небо и заснеженный двор.
— Как раз наоборот. Ты делаешь лучше все, к чему прикасаешься. Думаю, ты заслужила выходной.
— У меня только что был выходной. Даже два, если нападение драконов считать за выходной.
Он покусал нижнюю губу.
— Совет вчера принял резолюцию…
— Инициатива по установлению вида? Гантард мне рассказал.
Он бросил на меня пристальный взгляд.
— Я подумал, ты захочешь исчезнуть из дворца на денек.
Руки стали липкими, я вытерла их о юбку.
— Сэр, если вы имеете в виду неизвестно кем пущенные слухи обо мне, я уверяю вас…
Он положил мне на руку свою изувеченную подагрой, скрюченную руку, и вскинул ржавые брови.
— Я замолвлю за тебя словечко. Знаю, я не самый добрый и пушистый из стариков и со мной нелегко работать, но ты молодец. Если я нечасто это говорю, это не значит, что я не замечаю. В этом дворце не было никого талантливей с тех самых пор, как нас покинул Терциус, да пирует он за Небесным столом.
— Замолвите…
Зачем?Его пухлые губы дрогнули.
— Серафина, я знал твою матушку.
Я ахнула.
— Этого не может быть, сэр. — В комнате, кажется, не осталось воздуха.
— Я слышал ее выступление в Шато Родолфи в Самсаме двадцать лет назад, когда путешествовал с Терциусом… да почиет он в Небесном доме. Она была решительно великолепна. Когда Терциус сказал, что она из сааров, я поначалу не поверил.
Виридиус указал на кувшин, и я налила стакан воды, но когда поднесла ему, сказал:
— Нет-нет, это для тебя. А то посинела, будто баклажан. Успокойся, девочка. Я же все это время знал, так? И ведь ничего никому не сказал?
Я неуверенно кивнула. Кубок стучал о зубы.
Виридиус лениво постукивал тростью по полу, пока не решил, что я готова слушать дальше.
— Я предложил Линн преподавать в школе святой Иды — в то время я был там директором. Она сказала, что не может, потому что сама еще учится, заканчивает исследовательскую работу. Я поддержал ее петицию об освобождении от колокольчика, чтобы она могла продолжать свои исследования здесь, не пугая библиотекарей… или учеников, я ведь еще надеялся, что она станет учить. Казалось, все идеально.
Мне вдруг отчаянно захотелось дать ему пощечину, будто это он был причиной всех моих невзгод.
— А вышло не идеально.
— Оглядываясь назад, пожалуй, я совсем не удивлен. Она легко сходила за человека, твоя матушка, и личностью была невероятной. Не морочила себе голову изысканностью, скромностью и всякими другими глупостями; она была сильная и практичная и ни от кого не терпела наглости. Если б я интересовался женщинами, я и сам легко бы ее полюбил. Это, конечно, теория, как та идея, что можно было бы перевернуть весь мир, имея достаточно длинный рычаг. Было бы можно, да вот нельзя. Закрой-ка рот, милая.
Сердце мучительно колотилось.
— Вы знали, что она — саар, а мой отец — человек, и никому не сказали?
Он поднялся на ноги и доковылял до окна.
— Я — даанит. У меня нет привычки винить других в том, в кого они влюбляются.
— Если вы были ее спонсором, разве не должны были сообщить в посольство, прежде чем стало слишком поздно? — спросила я голосом, звенящим от слез. — Не могли по крайней мере предупредить отца?
— Теперь-то это кажется очевидным, — сказал он тихо, разглядывая пятнышко на своей просторной льняной рубашке. — Но в то время я просто был за нее рад.
Я прерывисто вздохнула.
— Зачем вы сейчас мне это говорите? Вы не решили…
— Отказаться от своей несравненной помощницы? Я что, похож на сумасшедшего, девушка? Зачем, думаешь, я предупреждаю тебя о проверке крови? Мы тебя спрячем в надежное место или найдем кого-нибудь из сильных мира сего, кто может хранить секреты. Принц…
— Нет, — сказала я слишком быстро. — В этом нет нужды. Моя кровь так же красна, как ваша.
Он вздохнул.
— Я, значит, тут распинался и рассказывал, как восхищаюсь твоей работой, и все зазря. Наверняка ты теперь начнешь лениться и самодовольничать!