Серафина
Шрифт:
— Ты и с другими можешь так разговаривать? А они с тобой? — Мой страх растаял. Мальчишка был так невинен!
Он пожал плечами.
— Я знаю только еще трех итиасаари там, в Порфирии. Но вы их тоже знаете: они здесь. Вы назвали их Тритон, Мизерере и Пеликан. Они в своих мыслях не говорят со мной, но ведь они меня и не звали. Только вы позвали.
— Когда я тебя позвала?
— Я слышал, как вы играете на флейте.
Точно как Ларс.
— Мадамина, — сказал он. — Мне надо спать. Дедушка волнуется.
Он отпустил меня и поклонился. Я неуверенно поклонилась в ответ, а
От моего прикосновения она взорвалась в приступе пиротехнической истерии. Я задохнулась от дыма и изумления. Как это возможно, что я чувствую вкус гнева и запах зеленого цвета на коже?..
Срываюсь с горного склона и лечу навстречу солнцу. Удар хвоста погребает выход под лавиной. Общая масса двенадцати старых генералов превосходит этот ледопад; я лишь выиграла время. Нельзя тратить его впустую. Пикирую на восток вместе с ветром, проношусь сквозь низкие линзовидные облака в ледниковый цирк.
Под ледником есть пещера, главное — суметь до нее добраться. Слишком низко проношусь над меловыми талыми водами — холод обжигает брюхо. Отталкиваюсь от морены, вздымая брызги осколков камня, быстро поднимаюсь подальше от ледяных вершин, достаточно острых, чтобы вспороть мне живот.
Позади, высоко на скале, слышны рев и грохот. Генералы и мой отец освободились, но я лечу достаточно быстро. Слишком быстро: врезаюсь в край цирка, и осколки катятся вниз по камням. Боюсь, они заметят на склоне содранные лишайники. Скрючившись, залезаю в пещеру; голубой лед тает под моим прикосновением, облегчая путь.
Слышу, как они с криками летят по небу, даже сквозь рев ледниковых потоков. Залезаю глубже, чтобы не выдать себя водяным паром.
Лед охлаждает мои мысли и капля за каплей конденсирует рациональность. Я видела и слышала недозволенное: мой отец и одиннадцать других генералов разговаривали, сидя на его сокровищах. Старая пословица гласит, что слова, сказанные на сокровищах, нужно копить. Они могли убить меня за то, что я подслушала.
Хуже: они говорили об измене. Я не могу копить эти слова.
От этой пещеры у меня начинается клаустрофобия. Как квигутлям удается забиваться в трещины в скале и не сходить с ума? Может быть, и не удается. Отвлекаю себя размышлениями: о детеныше-брате, который учится в Нинисе и будет цел, если останется там, о самой короткой дороге обратно в Горедд и о Клоде, которого люблю. В естественном обличии я не чувствую любви, но помню ее и хочу вернуть. От огромной пустоты, оставшейся на месте этого чувства, меня передергивает.
Эх, Орма. Ты не поймешь, что со мной случилось.
Наступает ночь, мерцающий голубой лед чернеет. В пещере слишком тесно, не развернуться — я не так гибка и проворна, как иные драконы — поэтому приходится пятиться, шаг за шагом, обратно по скользкому проходу. Кончик хвоста высовывается в ночной воздух.
Чую его слишком поздно. Отец кусает меня за хвост, чтобы вытащить из пещеры, а потом за загривок, в наказание.
— Генерал, приведи меня в ард, — говорю я, терпя еще три укуса.
— Что ты слышала? — рычит он.
Нет смысла притворяться, что ничего. Он воспитывал меня наблюдательной и далеко не дурой, а мой запах в проходе уже давно сказал ему, как долго я подслушивала.
— Что генерал Акара внедрился к гореддским рыцарям, и его действия привели к их изгнанию. — Это лишь самая малость; мой собственный отец вступил в предательский заговор против нашего ардмагара. Произносить это вслух отвратительно.
Он плюет огнем на ледник, обрушив вход в пещеру.
— Я мог похоронить тебя там заживо. Но не стал. Ты знаешь, почему?
Тяжело все время изображать покорность, но мой отец не приемлет иного поведения от детей, а он превосходит меня более чем в одном отношении. Настанет день, когда сила разума будет значить больше физической силы. Такова мечта Комонота, и я в нее верю, но пока что приходится клонить голову. Драконы меняются медленно.
— Я позволил тебе жить, потому что знаю: ты не расскажешь ардмагару о том, что слышала, — говорит он. — Никому не расскажешь.
— На чем основывается это предположение? — Распластываюсь сильнее. Я не представляю угрозы.
— Твоя верность и фамильная честь должны быть достаточным основанием, — кричит он. — Но ты признаешь, что их для тебя не существует.
— А если я верна своему ардмагару? — Или, по крайней мере, его идеям.
Отец плюет огнем мне под ноги; отпрыгиваю, но чувствую запах подпаленных когтей.
— Тогда подумай вот о чем, Линн: мои друзья среди цензоров говорят, что ты в опасности.
Официально я ничего не слышала, но уже давно ожидала. И все же раздуваю ноздри и поднимаю шипы на голове, словно я изумлена.
— Они сказали, почему?
— Подробности они скопили, но неважно, что ты сделала. Ты в списке. Если ты расскажешь, что обсуждалось на моих сокровищах — или сколько нас было, или кого ты видела — твое слово будет против моего. Я объявлю тебя душевнобольной и опасной.