Седьмое лето
Шрифт:
Семнадцатого февраля, тысяча девятьсот шестого года, после разгрома восстания в Севастополе, начался суд над матросами броненосца «Князь Потёмкин-Таврический». Итог – двадцатидвухлетний Александр Заулошнов, двадцативосьмилетний Фёдор Луцаев и двадцатитрехлетний Тихон Мартьянов приговорены к смертной казни через повешенье. Но, на основании указа от двадцать первого октября тысяча девятьсот пятого года, о смягчении наказаний за политические преступления, совершенные до издания манифеста семнадцатого октября тысяча девятьсот пятого года, казнь заменили пятнадцатилетней каторгой.
Двадцатитрехлетний Иван
Остальных любителей поконфликтовать с царской властью, да и просто оказавшихся в не то время в не том месте и попавших под психологическое/физическое влияние революционно настроенных «коллег», отдали в арестантские роты и подвергли другим неблагоприятным наказаниям.
После всей этой показательной процедуры военно-морского трибунала, предназначенной для укрепления во всю шатающегося самодержавия, осуждённых матросов перевезли в Самару, где к ним присовокупили моряков-участников восстания на крейсере «Очаков». Затем, «большой, дружной и весёлой компанией» их этапировали в Иркутск.
Шесть потёмкинцев, во время «увеселительной прогулки» по уральской железной дороге, на участке дороги между станциями Юшала и Тугулым, совместив свою физическую силу с оторванными от оконной решётки железными прутьями, отправили конвоира на встречу с его конвоирским богом.
Ну и соответственно – сбежали.
Но, были пойманы конвойной командой и забиты до смерти.
В Тюмень тела везти не решились, так как там их уже поджидали революционно настроенные рабочие железнодорожники.
Поэтому, часов в семь утра, на станцию города, впоследствии восемнадцать лет удерживающего в своём лоне будущего отца Павлика, прибыл вагон, в котором, лёжа на полу, в крови, приехало пятеро убитых молодых парней, скованных и одетых в серую арестантскую робу. Жандарм Кукарских разогнал, как-то быстро набежавших, любопытных и солдаты оцепили периметр.
Быстрее слухов, конечно, не сработаешь, но и медлить не стоит.
Поэтому, транспортируемый из Севастополя груз, по дороге потерявший свою ценность, ввиду принудительного окончания жизнедеятельности, был похоронен на самом краю городского кладбища.
Как и был – в цепях.
Но очень скоро на могиле стали появляться цветы, а на деревянном кресте – революционные прокламации. В связи с этим, весной 1908 года, все опозновательно – отличительные черты, были убраны.
Прошли годы, прошли столетия…, хотя нет, только лишь годы, но при этом каждый, по насыщенности, равнялся десяти. Царская власть была истреблена под корень, порубленные и облитые серной кислотой тела, её главных представителей, уже давно были закопаны под Свердловском.
И вот, в самом начале января, тысяча девятьсот пятьдесят первого года, честным голосованием (хотя попробуй тут, откажись) среди рабочих, коллектива Уральского Изоляторного завода, было принято решение – увековечить героев восстания на броненосце «Князь Потёмкин-Таврический», а в особенности тех, кто волею случая оказался захоронённом в этом маленьком городке, что находился в двух с лишним днях езды от Одессы.
До сих пор, в жаркие дни, торгующей не свежим мясом…
А какой, испокон
веков, у нас, на Руси, самый популярный и особо не обременительный способ увековечения людей, событий, объектов, персонажей?Вот именно – памятник.
Теперь, за этой каменной попыткой маленького городка вписать себя в историю большой страны, спрятавшись от глаз людских, два семнадцати и уже восемнадцатилетних подростка, активной, уверенной и твёрдой поступью, шли к утрате реальной оценки обстановки и собственной личности, расстройстве речи, внимания, памяти и координации движений.
В общем – бухали.
Как им тогда казалось – «По-взрослому».
Адриан Спигелий, в начале семнадцатого века, утверждал, что задница нужна человеку исключительно потому, что является природной подушкой, «сидя на которой, человек может праведно и усердно предаваться размышлению о божественном».
Граф Толстой и Чижик, уже часа три как возложили свои «подушки» на два деревянных ящика, принесённые неизвестно кем, неизвестно когда, но, известно зачем, и видавшие «пятые точки» всех любителей «хлебнуть после работы» из числа работяг расположившегося рядом изоляторного завода.
Содержание спирта в подростковой крови приближалось к трём промилле, так что «размышления о божественном» плавно перетекли в совместные (друзья как ни как) неконтролируемые изгнания содержимого желудка и кишечника через рот, при участии мышц брюшного пресса с диафрагмой.
Наконец процесс временно приостановился и неофиты Диониса/Либера/Бахуса/Вакха мудро решили воспользоваться передышкой, чтоб переместиться в «места более тёплые и пригодные».
Каждый из них считал, что он то, ещё очень даже в силах, а вот второй истребитель алкоголя, оказался слабее организмом и теперь нуждается в помощи более стойкого товарища.
Взявшись друг за друга, они повальсировали к месту новой дислокации, но, не пройдя и десяти метров, рухнули на землю.
Так их тут спящих и нашли, с умиротворённостью, безмятежностью и остатками засохшей пищи на лице.
«Вперёд – к новым приключениям!»
Сначала в больницу на промывание и на «проспаться», затем к Семён Семёновичу, на очередной выговор и на очередное же обещание, что «так больше не повторится».
Всё могло бы сойти на тормозах, но не в этот раз, так как Серёжа с Ваней умудрились вполне обычным вроде бы проступком, наступить на не вполне обычную душевную мозоль старого одноногого участкового.
Когда Сёма переехал в Киев, то он был один из тех немногих (хотя, если поскрести по полуграмотным украинским деревням конца сороковых, то можно даже сказать, что многих), кто даже не догадывался о существовании такого явления, как «Кинематограф».
И вот однажды, знакомство, наконец, произошло.
Произошло так, как и полагается всем значимым событиям, остающимся в памяти на всю последующую жизнь – неожиданно и не подготовлено.
В восстановленный, ещё недавно наполовину разрушенный кинотеатр, носивший во время оккупации имя «Глория», но затем переименованный в «Жовтень», молодого Семён Семёновича затащила одна из подруг, которая за прошедшие годы затёрла, в постепенно рвущейся памяти, не только своё имя, но и лицо.
Девушка забылась, потеря кино девственности – нет.