Чтение онлайн

– Посмотрим, кто кого подстрелит. Ты еще услышишь, как загремят ведра, подвязанные к телеге, которая увезет его отсюда. Я- слон! Что слону, если в его ухо заберется муха?!

Нейматуллаев поскреб свой затылок, промямлил:

– Ну что ж, посмотрим... Поживем - увидим. Не помрет Ниджат - увидит внучат! Пока, Худакерем, я пошел.

Оставшись один, Мешинов выкурил подряд три папиросы. На глаза его то и дело навертывались слезы.

Наконец он вернулся в приемную Демирова. Снова сел на стул, выдвинув его из ряда. И тотчас опять закурил.

Дверь кабинета была закрыта неплотно. Слышно было, как Демиров разговаривает с кем-то по телефону.

"Болтает!...
– злился Мешинов.
– Верно говорят: кто работает, а кто языком треплет... Хотел бы я знать, какие он там еще Америки открывает!... Тоже мне Колумб двадцатого века!..."

Он прислушался. Демиров говорил:

– Да, товарищ Наджаф, я хорошо слышу вас... На этих днях сам собираюсь заглянуть

к вам... Предупреждаю, в этом году на колхозных полях не должно остаться ни зернышка, довольно кормить птиц. Все собрать, до единого!... Соблюдайте строгий учет зерна - и в амбар. Ясно?... Каждый работник должен получить строго по труду, никаких нарушений в расчете с колхозниками. Нельзя подрывать колхозную систему. Никаких махинаций!... Лентяй не должен жить за счет работяги. В вашей работе сейчас главное-справедливость. Мы должны крепить колхозный строй. Бездельникам, лодырям не давать ни зернышка!... Пусть привыкают трудиться. Поняли?... Что?... Ну и отлично... Очень хорошо... Сколько на трудодень зерна?... А вы как считаете?... Нет, это мало. Побольше, побольше, не скупитесь. Надо раздать все, кроме семенного фонда. Разумеется, после хлебосдачи. Арифметика, как видите, простая. Люди должны знать: что наработают- то им и будет. Стимул! Стимул должен быть!... Ясно?... Словом, хозяйственность у вас должна быть, а скупости - нет!... У крестьян много всяких нужд: им надо и есть, и одеваться, и свадьбу справить, и гостей принять. Все это мы должны учитывать. Деревня пока что не город...

Раздражение все больше и больше овладевало Мешиновым.

"Давай, давай, - думал он, - мели языком!... Мели языком зерно!... Болтай, приказывай, нажимай - сразу урожай улучшится, горя людского станет меньше, горные ручьи превратятся в молочные и медовые реки...
– Обида разрывала сердце Мешинова.
– Бусинка от сглаза!... Бусинка от сглаза!... Поднять!... Увеличить!... Ускорить!... Посодействовать!... Строгий учет!... Выполнить на сто процентов!... Соблюдать дисциплину!... Один поработал - другой поел. Один строил - другой пристроился. Пришли на готовенькое- и теперь руководят по телефону..."

Опять прислушался к голосу за дверью. Кажется, Демиров разговаривал с парторгом колхоза.

– Имейте в виду, в ближайшее время собираем партактив. Каждый должен отчитаться о проделанной работе. Будем подводить итоги. К активу надо прийти с успехами...

В этот момент над головой Сары задребезжал звонок. Мешинов посмотрел вверх и позеленел от злости. Он терпеть не мог эти кабинетные звонки "бюрократические штучки", как он их называл. Сары поспешил на зов секретаря.

Воспользовавшись его отсутствием, Мешинов выругался вслух:

– Волокитчики!... Бюрократы!... За что мы боролись?! За что сражались?! За что кровь проливали?... Не за то ли, чтобы уничтожить таких бюрократов?! Во имя чего мы жили в окопах?!

Появился Сары:

– Пожалуйста, пройдите, товарищ Демиров просит вас... Мешинов полистал свой блокнот, закрыл его, встал и, важно, неторопливо ступая, проследовал в кабинет секретаря. Демиров поднял глаза на вошедшего, предложил:

– Присаживайтесь.

Мешинов, с недовольной гримасой на лице, опустился на стул. Некоторое время молчал. Заговорил медленно, заносчиво:

– Товарищ Демиров...
– Пауза.
– Наверное, вы познакомились...
– Пауза. Вы должны были...
– Пауза.
– Если я не ошибаюсь...
– Пауза.
– По моему мнению...
– Пауза.
– В парткоме, в комитете партии имеется биография каждого...

Долгая пауза. Демиров прищурился, подтвердил:

– Разумеется, у каждого человека есть своя биография. Как может быть иначе?

– Вот именно, - бросил многозначительно Мешинов, открыл блокнот, начал нервно листать его странички, покрытые каракулями.

– Продолжайте, пожалуйста, я слушаю вас, - сказал Демиров.
– Пожалуйста...

– Сейчас пожалую, - мрачно произнес Мешинов, сделал паузу.
– Вы, наверное, знаете...
– Он снова полистал блокнот, что-то записал в нем, опять полистал.-Так вот... Гм...-Пауза.

ни

Значит...-Пауза.
– Да, так вот, все смотрят на работу сберкассы сквозь пальцы...: - Пауза.
– Вот так!...- Мешинов поднес к лицу растопыренную пятерню.
– Вот так... Все смотрят вот так!... Демиров взял папиросу, закурил. Он с любопытством смотрел на Мешинова, стараясь понять, что за человек сидит перед ним. Мешинов же, держа пальцы перед глазами, продолжал твердить одно и то же:

– Вот так... Вот так!... Вот так смотрят!...

Лицо его все больше и больше багровело. Неожиданно Демиров спросил:

– А как вы сами смотрите на свою работу?

– Как я смотрю?!
– удивился вопросу Мешинов, обидчиво скривил губы. Наше дело смотреть на счеты, чтобы спицы не погнулись, чтобы костяшки легко летали - туда-сюда...

– Ну что же, счеты тоже важная вещь в финансовой работе, - улыбнулся Демиров.
– Без них нельзя.

– Ага, нельзя?...
– едко сказал Мешинов.
– Вот видите!... Потому-то мы и согласились стать мусорщиками, взвалили на себя две тяжести. Я - носильщик!... Очевидно, если

я не ошибаюсь, у вас здесь есть биографии всех, 07 самого рождения до последних дней... Две ноши, два тюка на мне. Один - это безбожники, или как их там?... Общество... Второй тюк - денежный амбар, сберкасса, как ее называют. Оба эти тюка, если я не ошибаюсь, - политические организации..... Вы сами отлично знаете, что фанатизм, суеверие и религия это гашиш, опиум. Так сказал Маркс, и все его поняли. Кто не понял - тот не поймет до тех пор, пока пророк Исрафил трубным звуком не возвестит о конце света. А где, если я не ошибаюсь, гнездится это самое суеверие, фанатизм, религия? Где, я вас спрашиваю?...
– Мешинов постучал пальцем по своей лысой голове: - Если только я не ошибаюсь, здесь - в голове. Так вот, раньше, если я не ошибаюсь, мы видели наших недругов, врагов глазами, воочию. И не только видели, - мы не дали им долго трепыхаться, окружили с четырех сторон и уничтожили... К чему это я говорю?... А к тому, что хотя обе эти мои должности маленькие, но они политические!... Это вам не роно, не школа, где ты даешь готовую книгу - и тебе по готовому читают... Это тебе не лесхоз, не лес, где ты прибежал на стук топора, задержал порубщика, отругал и отпустил на все четыре стороны. Это тебе и не колхозы, которые мы давно создали и где уже нет никаких трудностей. Теперь каждый крестьянин нашел свою дорогу и идет прямо по ней - гладко, хорошо. Они сеют, жнут, а земельный отдел цифры пишет. Затем они складывают эти цифры и отправляют их туда, вверх. А мои обе организации, я повторяю, - политические! И вот почему. Возьмем сберкассу. Если бы сберкассы не было, то у всех ее теперешних сотрудников урчали бы животы, все эти мои дармоеды сидели бы голодные... Раз мы наладили дело, открыли эту сберкассу, собрали туда работников - надо им платить зарплату. Иначе будет политический, скандал... Теперь возьмем религию!...
– Мешинов навалился грудью на край стола и начал опять листать свой блокнот. Ему очень хотелось поучить Демирова. Он извлек из кармана огрызок карандаша, отметил что-то в блокноте, продолжал: Кажется, если я не ошибаюсь, стоит предрассудкам и фанатизму войти в силу, головы человеческие затуманятся. Это совсем как в высоких горах, поднялся туда и видишь: вершина огромной горы окутана туманом, ее совсем не видно. Так и человеческая голова. Если с туманом не может справиться огромная гора, что тогда с ним может поделать бедная маленькая, как дыня, человеческая головка?! Так что же хуже - религия или туман? И то, и другое. В туман плохо в горах, а человеку плохо, когда у него туман в голове. Словом, если я не ошибаюсь, кажется, все ясно. Не зря же мы работаем, не зря мы поставлены на этот участок? Конечно, понять нашу работу может лишь тот, кто сам много трудится, проливает пот. Разве поймут нас те, кто пришел командовать на готовое? Кто не сеял, не жал, не пахал - тот не- знает цены хлебной корки. Если я не ошибаюсь, есть поговорка: что посеешь - то и пожнешь. Наша работа - дело нелегкое: там зашьешь - здесь рвется, здесь прихватишь - там снова дыра. Так-то!

– Очевидно, вам очень трудно, а?
– задал вопрос Демиров, который уже начал терять терпение.

– Разумеется. У нас работа не то что у некоторых. Наша работа - не халва. Если я не ошибаюсь, труднее нашей работы нет. Легче воду из камня выжать, чем работать на этом участке.

– Что ж, если так, вас надо освободить от одной из этих работ, - пожал плечами Демиров.
– Мы готовы пойти вам навстречу. Действительно, нельзя так перегружать человека.

Жилы на лбу Мешинова вздулись. Кровь прилила к лицу.

– Так от какой же из двух работ вас освободить?
– спросил бесстрастным голосом Демиров.

– От обеих!
– выпалил Мешинов.

– Почему же от обеих?

– Потому что так будет лучше!

– Но ведь нельзя без работы, нехорошо...

– Почему нельзя? Зачем нам работать?... Разве мы чего-нибудь стоим?... Мы проживем как-нибудь и без работы.

– Нет, так не годится.

– Годится. А мы поедем в Баку, займемся своей старой профессией... Что особенного? Светопреставления не произойдет. Уеду!... Махну опять туда, на производство, где добывают нефть, где люди трудятся по-настоящему...

– А что, пожалуй, неплохая мысль...
– сказал Демиров.
– Если вы уже работали и нефтяной промышленности, то можно вернуться туда. Нужная, важная работа. Нашу нефтяную промышленность надо укреплять. Напишите заявление, мы обсудим его.

– И напишу! Напишу!

– Это замечательная инициатива. Нельзя не приветствовать.

Наша нефтяная промышленность испытывает постоянную нужду в опытных кадрах. Наш долг - помогать ей в этом.

Лицо Мешинова продолжало пылать. Он был вне себя от гнева. Что же это происходит?! Что творится?! Его, Худакерема Мешинова, перестают уважать, с ним не желают считаться... Да может ли быть такое?! Прежние секретари, едва заметив, что Мешинов начинает меняться в лице, мгновенно обращали разговор в шутку, вызывали курьера, просили подать ему чай, старались как-нибудь задобрить его, смягчить его сердце, поднять настроение. Они всегда и везде потакали ему, не было случая, чтобы они отозвались о нем недоброжелательно, упомянули его имя в связи с каким-нибудь неблаговидным делом.