Чтение онлайн

— Ты знаешь, что все мы… маленькие песчинки в этом мире?

— Нет, не знаю, — хмуро ответил Рюрик, почуяв, куда она опять клонит. Зачем ты спрашиваешь об этом? — уже начав злиться, проговорил он и поднялся с постели. — Песчинки мы или люди, не знаю. Может быть, тебе песчинкой быть легче. Но зачем же ты, песчинка, начинаешь хулить моих богов, с которыми я мирно живу и радуюсь…

— Радуешься? — изумилась Руцина, смело прерван его злую речь, и гневно добавила: — Как же можно радоваться наяву, когда во сне ты… рыдаешь?

Рюрик замер:

— Рыдаю… О чем ты?

— Да! И сколько ты можешь держать в оковах свою мятежную душу! Ведь я чувствую,

что ты уже… веришь!

— Нет! — дико и зло закричал Рюрик и отпрянул от Руцины. — Я никогда не отрекусь от Святовита и прежде всего потому, что он не заставляет меня подчиняться другому народу! Поймешь ты когда-нибудь это или нет? — прохрипел он в лицо жене и отвернулся от нее.

— А почему ты решил, что Христос заставит тебя… — растерялась Руцина и опустила голову. Длинные рыжие пряди волос ее загородили лицо, она резко откинула их, и Рюрик увидел ее загоревшиеся рысьи глаза. Это была уже не прежняя пламенная Руц. И такая Руц вдруг ему стала неприятна. — Ты должен забыть на время о своей дружине! — горячо потребовала Руцина. — Ты должен думать о каждом воине! О каждом! Понимаешь?

— О чем ты говоришь? — не понял Рюрик. — Как это — о каждом? — сурово спросил он, представив себе почему-то только Дагара.

— Что вас разъединяет сейчас? Знаешь? — цепко спросила она и смело посмотрела в его глаза.

— Разъединяет?! — переспросил он и недоуменно пожал плечами.

— Да! — подтвердила Руц. — Разъединяет… — и пояснила: — Один дружинник поклоняется Перуну, другой — Сварогу, а домой придет — то Стрибогу, то Святовиту, то Велесу. Так?

— Ну и что? — опять не понял Рюрик, но уже почувствовал опасно натянутую нить разговора и решил сразу же ее подсечь.

— Именно это нас и объединяет. Да, мы молимся разным богам, но за наше общее благо! И боремся, чтобы быть свободными! Свободными и от германцев, и от… твоих христиан! — крикнул он, глядя в ее потемневшие глаза.

— Но это же самообман, Рюрик! — прокричала Руцина. — Ты все время закрываешь глаза на то, что уже есть и определяет нашу жизнь! — убежденно проговорила она. не давая себя перебить. Она уже не пыталась ему понравиться и не сдерживала себя, забыв все христианские заповеди. Гнев обострил ее черты, и Рюрик увидел, как постарела его старшая жена.

Рюрик посмотрел на ее злое, такое чужое лицо и понял все.

— Руц, ты веришь, но вера твоя не изменила души твоей, и еще много времени пройдет, прежде чем ты станешь истинной христианкой. Так и я… — в голосе его прозвучала такая обреченность, что Руцина вздрогнула и поняла, что сейчас он произнес приговор себе.

— Но… Рюрик, ты же обрекаешь себя на… беспрерывную борьбу! оторопело прошептала Руцина и посмотрела на князя так, как смотрит мать на своего любимого и опасно больного ребенка. — Опомнись! — взмолилась она. Ведь будут страдать и твоя дружина, и все племя!

— А если мы примем христианство, то… страдать не будем?! — Князь покачал головой и усмехнулся.

— Да! — азартно подтвердила Руцина с такой горячей поспешностью, что Рюрик невольно улыбнулся.

— Ты наивна, Руц! Все было бы слишком просто. Но разве единый бог может владеть всеми тайнами нашей такой многозначной жизни?

Рюрик обреченно покачал головой, в хмуром молчании облачился в свои княжеские одежды, поднялся и направился к двери. Когда он вышел, она упала на постель и зарыдала так горько, как воют простые бабы над дорогим им покойником. Она поняла, что в этот раз он ушел из ее одрины надолго, может быть, навсегда.

Это было два года назад, и тогда же,

на празднике весны, князь увидел красавицу Эфанду и был поражен в самое сердце ее юностью и прелестью. Она танцевала, и движения ее были легки и изящны. Все затаив дыхание следили за молодой березкой, которую разлучили с ее возлюбленным. Танец был ритуальным, но Эфанда сумела интуитивно точно соединить в своих движениях тоску молодой девушки и трепет нежной тоненькой березки. В свои тридцать лет Рюрик такого еще ни разу не видел и заволновался. Волнение всколыхнуло в нем душу и напомнило о не старом еще сердце. С этого все и началось.

Он везде искал встречи с ней, а поскольку она редко выходила из дома, то передавал ей поклоны. И если боги посылали князю день, в течение которого он не видел ее или не смог ей передать поклон, то такой день для Рюрика был черным. И понял повзрослевший рикс, что черных дней в последнее время что-то стало слишком много. И вот теперь этот мальчишка разбередил его рану.

— Не передавай ей больше от меня поклоны! — Голос князя сорвался на последнем слове. Он ударил коня плетью и поскакал к толпе друзей-военачальников. «Что ж, — думал князь, — наверно, я, грубый вояка, не стою такого чуда, как Эфанда. Пусть сын Юббе Аркон сорвет этот прекрасный цветок…»

— Трус! — зло прошептал Олаф вслед князю и закусил губу…

— Ну и что? — с любопытством спросил Стемир, настигнув Олафа, как только князь отъехал.

— Ничего! Он испугался более молодого соперника.

— Да ну его! — После того как князь скрылся из глаз, нахальства у Стемира прибавилось. — Он, наверное, устал тешиться со своими женами и наложницами! Он уже старик, а Эфамда настоящая красавица! Я б на ее месте выбрал себе знаешь кого? — разошелся Стемир, но Олаф глянул на него такими глазами, что тот сразу же прикусил язык.

— Хватит болтать! Инга [25] вождя должна быть женой князя! — крикнул молодой вождь и натянул поводья.

Стемир пожал плечами и отъехал к отцу: посол Эбон уже искал своего озорного сына.

Олаф пришпорил коня и не остановился до тех пор, пока не доскакал до ворот своего дома. Оставив слугам коня, он опрометью бросился в дом, желая только одного: не встретить по дороге ни сестры, ни матери.

Распахнув дверь своей гридни, Олаф остановился как вкопанный: Эфанда, давно ожидавшая брата, рассеянно перебирала на столе его вещи: поясной набор, серебряные фибулы, гребни и глиняные шашки. Увидев брата встревоженным, почти злым, таким, каким ни разу его еще не видела, она вздрогнула и замерла, безошибочно почуяв, что его состояние каким-то образом связано с ней. «Что-то нехорошее произошло…» — подумала девушка, и сердце у нее упало.

— Что? — прошептала она и так посмотрела на брата, что у того язык не повернулся сказать ей правду. — Что-нибудь на скачках? — с ужасом спросила она, ощутив, как похолодели у нее руки.

— С князем ничего не случилось, — резко ответил Олаф, пряча свою растерянность за юношеской развязностью. — Ни Аскольд, ни Дир на него не нападали, — съязвил Олаф, но тут же понял, что поступил скверно, и, как бы извиняясь, добавил: — Хотя соперничали с ним.

Эфанда внимательно посмотрела на брата, который, согнувшись, чтобы не смотреть ей в глаза, размашисто прошелся по гридне, и тихо заметила: